Хозяйка уездного города - Дия Семина

Напряжение нарастает, за окном собака прогремела цепью, ещё раз тявкнула и ушла спать, Шурочка решилась признаться, чтобы не дай бог перед этим кровопийцей не пришлось ещё и раздеваться для обыска:

— Я взяла подработку, восстанавливаю кружева, или штопаю на заказ, или вяжу, это мой заработок за три месяца. У вас я ни копейки не взяла, — внезапно в голосе жены появилась тихая настойчивость, но муж на неё не обратил ни малейшего внимания и продолжил нотацию:

— Я так и думал! Так и думал! Нет, ну вы посмотрите на неё, ест мой хлеб, живёт в моём доме, при моих свечах штопает всякому сброду дырки на носках, и она меня не обворовывает? Вы сударыня, вы… да я вам больше скажу, вы меня позорите! Этими своими промыслами позорите меня, почтенного человека, перед лицом общественности. Это где видано, чтобы жена Предводителя дворянства ходила по домам в поисках подработки, и ещё какой, самой последней. Я так и думал, так и думал! Тьфу на вас, ей-богу. А ведь мне обещали, что выдают девицу крайне покладистую, в строгости воспитанную в патриархальных традициях, чтущую мужа своего…

Он хотел ещё что-то такое же эпохальное и великое приплести к делу о целом рубле, но словарный запас на этот раз оказался скудным.

Шурочка вздохнула:

— Я больше не буду? Пойду, что свечи зря жечь, помолюсь перед сном по памяти…

— Вот, праведное дело, а молиться то, о чём собираешься, душа моя? — голос мужа вдруг едва заметно потеплел, что с ним случается в редкие моменты сентиментального приступа.

— О вашем здоровье, кормилец мой! О вашем здоровье, о чём же мне ещё молиться…

— Праведные слова. Но за рубль я у тебя ещё спрошу, это надо, какое транжирство, ладно бы заработала и на себя потратила, чтобы мужа не позорить видом своим блёклым и потрёпанным, так она отдала этому прощелыге, считай, выкинула, с него бы и десяти копеек достало. И когда я тебя экономности приучу, кошки и те быстрее домашние правила понимают, — его склонность из всего устраивать лекцию снова взяла верх. Когда он увлёкся настолько, что запрокинул голову и прикрыл глаза, сочиняя ещё какие-то предлоги для порицания, жена молча вышла и прикрыла за собой дверь.

— Свалился на мою голову упырь проклятый, этим рублём теперь десять лет порицать будет, ох, прости меня, Господи, грешна, грешна, но сам видишь, Отец наш небесный, сам видишь, в каком грехе живу, — трижды перекрестилась и поспешила к себе, заперлась на крючок, проверила сон братца и легла в прохладную, влажную постель. — Ох, подтопить бы печь. Дожди всю неделю льют, дом уж отсырел, да плесенью пропах. Ох, Матерь Божья, за какие такие грехи я заслужила сущее наказание?

Закрыла глаза и вспомнилась ясно картина, как почти три года назад, её, нищую сиротку, сосватали за «богатого» Предводителя уездного дворянства. Уж такого почтенного и уважаемого, что грязь с его сапог сама осыпается, чтобы не осквернять.

— Ох, всё отдала бы, за волю, хоть бы толику продыху, хоть бы кто сказал, в какую кабалу попадаю, бежала бы, не оглядываясь, если б одна, да как Алёшу было бросить? Никак…

Всхлипнула от безысходности, завтра день грозит новыми испытаниями, а у мужа теперь появилась новая кознь, не только над женой, но и над мальчиком издеваться, подлец не упустит сию возможность, ни за что не упустит…

Глава 3

Кара

Не спится в холодной постели молодой женщине, думы тяжкие в голове крутятся одна другой печальнее.

Вспомнив свою жизнь при муже до мельчайших подробностей, Шурочка брезгливо дёрнулась, словно её змея коснулась в траве. Ладно бы он был хотя бы добрым, но он скупердяй первого ранга, если в сословиях вообще есть ранги скупости и чёрствости. И ладно бы хоть толику привлекательности, чтобы хоть было за что зацепиться, и не испытывать хотя бы отвращения, стоя перед узурпатором.

Приличных слов нет, как описать массивную фигуру, человека не молодого и с белёсыми глазами на узком лице, большим, красноватым носом, бритым подбородком с ямочкой и бакенбардами на аглицкий манер, и большой лысиной, прикрытой тонким слоем очень длинных и редких волосинок через всю голову слева направо, как линеечки в тетрадке. Красавцем жених никогда и не был, в нём не находилось хоть сколько ни будь привлекательных черт, какие с возрастом пусть увядают, но оставляют хотя бы намёк.

Ни единого намёка.

Муж оказался абсолютным злом воплоти, со всеми пороками, о каких сам же говорит, как о достоинствах, в высшей степени благостных.

Повернулась несчастная жена на другой бок и проворчала, делая нотацию сама себе, но с интонациями, присущими мужу:

— Глупая, какая же я глупая была, наивная дурочка. Как увидела жениха, тогда и надо было бежать, бежать, бежать, и даже в прачках я была бы себе хозяйкой, даже в кухарках получала бы пятнадцати рублей, и жила в своё удовольствие и за брата платить хватило бы, а теперь раба, и не помрёт он, такой хрыч меня в могилу загонит и снова женится на сироте, нас таких на его долгий век с лихвой. Что б ему.

Горючая слезинка скатилась на подушку, промелькнула одна наивная мысль, вот если бы генерал-губернатор к ним пожаловал, то она бы упала к нему в ноги и…

И ничего бы не сказала, а если и сказала, то мужу приказали бы тщательнее за женой следить. А уж Леонид Маркович её не только ужина, а и вовсе бы лишил всего пропитания.

Никаких идей спасения, совершенно никаких.

Понятное дело, что никуда она не сбежит, а если и сбежит, то её точно вернут или в монастырь отправят, на перевоспитание, и тогда с братцем совершенная катастрофа выйдет.

Ещё раз усердно помолилась и уснула.

Долго ли проспала, мало ли, но очнулась от грохота, да такого, что сердечко зашлось, ручки белые затряслись.

Гроза с громом? Шторм?

Мысли, не успев отойти ото сна, спутались, дрожью промелькнула в голове мысль, что всё пропало, и она сейчас прямиком попадёт в ад за то, что желает мужу скорой смерти.

Снова стук и громкий лай собак привели молодую грешницу в чувства.

— Хозяева! Срочно открывайте, карета генерал-губернатора на тракте сломалась! Не доехали до вас! Помощь нужна вёрст семь отсюда!

Старый конюх Гончаровых что-то крикнул и открыл ворота, Шурочка из-за раскидистого куста жасмина не смогла рассмотреть