Я – твое сердце - Валентина Торкья

И это не выпускной экзамен.

2

Проблемы с сердцем у меня начались еще в лицее.

Настоящие проблемы, это не какая-то тухлая любовная метафора.

Первый приступ случился во время тренировки по дзюдо. Мы бежали пару кругов по спортзалу для разминки.

Я сильно запыхалась, но подумала, что это нормально: я тогда была не в лучшей форме. Обычное дело, когда целыми днями сидишь на стуле. С утра за партой в школе, потом за письменным столом дома. Уроки, домашка, уроки, домашка, уроки, домашка. Мы только перешли в лицей, а на нас уже давили со всех сторон.

Папа переживал еще больше меня. Он преподавал математику в той же школе, только в другой параллели. Каждые десять минут он заглядывал в мою комнату под каким-нибудь нелепым предлогом, чтобы убедиться, что все в порядке и мне не нужна помощь.

Я отвечала сразу, как только его голова просовывалась в дверь. Наугад. То да, то нет. Черт побери, мне было четырнадцать. Я могла самостоятельно выполнять свои чертовы домашние задания.

Ему, кстати, не очень нравился мой лексикон. Он считал, что я говорю слишком вульгарно и архаично для четырнадцатилетнего подростка. Думаю, во всем виноваты книги. У меня всегда их было полно.

Я много читала.

Раньше.

А потом настал День Тренировки по Дзюдо. Мне нравилось заниматься, хотя дзюдоист из меня был так себе. Но, блин, какая разница, мне нравилось дзюдо! Кто сказал, что нравиться может только то, что ты умеешь делать идеально? Я и в Mario Kart люблю играть, хотя всегда прихожу последней.

В общем, в тот день я вместе со всеми, как обычно, бежала по периметру спортзала. Запыхалась. И еще у меня появилось странное ощущение в желудке, как будто я переела шоколада. Но я-то знала, что в тот день никакого шоколада не ела. Я продолжила бежать. А потом все вокруг меня вдруг почернело. Звуки отдалились, пол стал ближе.

Я потеряла сознание.

А когда пришла в себя, надо мной склонялись незнакомцы в флуоресцентной оранжевой униформе. Меня подняли, положили на носилки и втолкнули в машину скорой помощи.

Мы приехали в большую больницу.

И вот тогда я слегка занервничала. Вокруг суетились люди, я понятия не имела, что происходит. Только с ужасом понимала, что мне задрали футболку, а грудь, открытую четырем ветрам, утыкали бумажными дисками, подключенными к устройству, которое издавало странный сбивчивый писк.

Я была уверена, что сейчас меня жахнут электрическим током и кто-нибудь обязательно крикнет: «Еще разряд!», а кто-нибудь другой драматично завопит: «Мы ее теряем!»

Я попыталась сесть на каталке, пока меня везли по больничному коридору. До этого я даже не представляла, как выглядит больница внутри. Насколько знаю, я была там всего один раз, когда родилась.

– Мы позвонили твоему папе, – сказал кто-то, оказавшийся женщиной с коротко подстриженными седыми волосами и пронизывающими насквозь глазами. – Меня зовут Мария Келлер. Я врач. Нам надо тебя осмотреть.

Я смогла только сказать, что требую адвоката.

Адвокат, конечно, не пришел.

Зато пришел папа.

Один, без мамы. Мама, как всегда, была на высоте тысячи метров. Разносила коктейли на каком-нибудь авиалайнере в каком-нибудь бизнес-классе.

Когда тебе четырнадцать, твой папа определенно лучше любого адвоката на планете Земля. Он держал меня за руку все время, пока мы были в больнице. Я знала, что папа все уладит.

Но ошибалась.

Спустя несколько часов и кучу анализов доктор Келлер провела нас в свой кабинет.

Насколько я поняла, меня «стабилизировали» и мои «жизненные показатели» были в норме. У меня и вправду перестал болеть живот, не было и ощущения, будто я объелась шоколада. Честно говоря, в тот момент я бы от него не отказалась. По словам профессора Люпина из «Гарри Поттера», шоколад прогоняет страх, и я с ним полностью солидарна.

Из той нашей встречи с доктором Келлер я запомнила только три слова: семейная дилатационная кардиомиопатия.

С того дня моей семьей стали многие люди, которых я раньше не знала.

Доктор Келлер, медсестры, санитарки.

А еще я узнала, что такое анализы, электрокардиограммы (я тогда еще не умела выговаривать это слово, не сломав язык) и много других противных вещей.

Например, когда тебе дают подышать усыпляющим газом, а потом вскрывают грудную клетку, чтобы попытаться исправить сердце, которое работает не так, как надо.

Со мной такое проделывали неоднократно, и каждый раз папа уверял, что все хорошо. Думаю, он так говорил только потому, что после всех этих операций я не умерла. Но мы оба и доктор Келлер знали, что все становилось только хуже.

В ту первую встречу с Келлер я поняла, что папа не сможет меня спасти. Это просто не в его власти. Мой мир рухнул. И кажется, его тоже.

Болезнь была у меня с рождения, просто раньше никак не проявлялась. Я будто узнала, что внутри у меня была бомба замедленного действия, которая в конце концов взорвалась и унесла половину моего сердца. Моя сердечная мышца не работала как положено, и с этим надо было что-то делать.

Все закончилось тем, что мне установили одну штуковину. Такэру называет ее стальным сердцем. Я называю ее Польдо в честь плюшевого мишки, которого я потеряла в первом классе во время поездки в горы. А доктор Келлер называет ее VAD. Польдо-VAD заставляет мое сердце биться в нужном ритме.

Все это вдруг вспомнилось сегодня, когда я садилась с папой в машину.

Мне уже девятнадцать, я все еще не умерла, а внутри у меня вместо моего разбитого сердца бьется стальной прибор.

Сегодня мы с папой едем в больницу.

Вот это событие, да?

Мы пробираемся под арками, нависающими над входом, и попадаем в нечто вроде внутреннего дворика.

Нигуарда – это больше, чем больница. Это целый город со множеством зданий, разделенных дорожками и самыми настоящими асфальтированными дорогами.

Мы идем к северному корпусу в отделение детской кардиологии. Оно расположено в современном здании с белыми кирпичными стенами и большими окнами. Подняв голову, я смотрю на второй этаж, пробегаю глазами по окнам больничных палат и останавливаюсь на окне в дальнем углу с южной стороны. Это лучшая палата, в которой я когда-либо лежала. И не потому, что она какая-то особенная, все палаты в больнице одинаковые. Заслуженной славой среди пациентов (и медсестер) эта палата пользуется за вид из окна. Там, прямо перед зданием, растет огромная магнолия, а за ней стоит скамейка. Вот за эту скамейку и любят палату в