Рецепт из прошлого. Кровь и Роза - Вивьен Ламур

место за столом. Рядом девка чистила морковь. Кожура летела в стороны. Мне пододвинули корзину с уже очищенными корнеплодами и тяжёлый нож с деревянной ручкой.

Пальцы легли на рукоять сами: правильно, удобно, надёжно. Тысячи часов на кухне, у плиты. Тело помнило то, чему было научено годами практики.

Первая морковь. Нож мелькнул.

Лезвие дробно застучало по деревянной доске. Морковь превращалась в идеальные, ровные кубики: один к одному, без усилий, без раздумий. Рука двигалась сама, быстрее, чем я соображала. Горка нарезанного корнеплода росла на доске.

Девка рядом замедлилась, глядя на мои руки. Марфа, проходя мимо, приостановилась.

— Ишь ты, — сказала она негромко. — А ну-ка покажи.

Я продолжала резать. Не ответила. Нож мелькал в руке, как продолжение пальцев. Не хвастовство, просто то, что я умею делать. И здесь, на этой кухне, никто так не резал. Во всяком случае, я не видела.

Спиной почувствовала, что на меня смотрят. Много людей.

Скрипнула скамья, и шаги, такие спокойные, неторопливые. Кто-то приблизился.

— Вы… — голос с сильным акцентом. — Где вы учились?

Подняла голову.

Передо мной стоял Жан. Лицо вытянутое, с бородкой клинышком, аккуратные усы, глаза острые, тёмные, цепкие. Лет сорока, не старше. Он смотрел не на меня, а на мои руки, которые продолжали резать. Я не остановилась.

— Сама, — ответила коротко. Голос прозвучал хрипло, непривычно.

— Сама? — переспросил он. — C'est impossible. Так не режут… я такого не видел.

Француз. Настоящий французский повар в русской усадьбе. Значит, барин не бедствует: таких выписывали из-за границы за большие деньги. Мода на французов в восемнадцатом веке, если я правильно предполагаю. До электричества и паровых машин. И судя по одежде и печи, да, скорее всего, восемнадцатый.

Он взял с доски один кубик моркови, поднёс к носу, понюхал, будто можно было унюхать что-то особенное. Потом положил обратно и развернулся, не сказав больше ни слова.

Марфа шепнула мне в ухо:

— Смотри, девка, заметил тебя. Это хорошо. А может, и худо. Работай давай.

Я работала. Резала, перекладывала, снова резала. Голова постепенно прояснялась. Страх не прошёл, но отступил, заглушённый привычным ритмом. Мысли потекли спокойнее.

Я здесь. Это не сон. Не галлюцинация. Каким-то чудом оказалась в прошлом. Как сюда попала? Упала? Ударилась головой? И что теперь?

Нож на секунду замер. Внутри поднималась волна отчаяния. Захотелось закричать, разрыдаться, ударить кулаком по столу. Но я сдержалась. Не здесь. Не при них.

Зачем я здесь? Какая у меня цель? Может, я умерла? Но нет. Холод чувствую, запахи, тяжесть ножа в руке. Живая. Значит, всё это не просто так. Потом разберусь.

Мимо прошмыгнул Митька, тот самый, что толкнул меня. Пыхтел и отдувался. Руки задубели на морозе, он сунул их под мышки, грея. Я молча подвинула к нему кружку с тёплым отваром, стоявшую на краю стола.

Он посмотрел удивлённо и вдруг улыбнулся.

— Спасибо, тёть. А ты новенькая? Как звать-то?

— Ульяна.

— А я Митька! — сказал он.

— Слушай, Мить, а… какой нынче год?

Он посмотрел на меня как на умалишённую.

— Ты чего? 1780-й. А что?

— Ничего. Ступай.

Он пожал плечами и умчался.

Жесть… 1780-й. Восемнадцатый век. Не сон, не галлюцинация. И я здесь…

За спиной снова голос Жана, отдающий команды:

— И чтобы похлёбка была прозрачной, а на второе – заяц в сметане. Десерт приготовлю сам. Барыня просила «Птичье молоко».

Я насторожила уши.

Птичье молоко? В восемнадцатом веке? Откуда у них желатин?

Никогда не думала, что это блюдо существует так давно. Одно название заставило замереть с ножом в руке.

Вот она. Зацепка. Или нет?

Я не знала, зачем я здесь, но что-то подсказывало: не просто так.

Глава 4. Птичье молоко

Глава 4. Птичье молоко

Я замерла с ножом в руке, когда Жан произнёс эти слова.

«Птичье молоко».

В моём времени это конфеты. И торт. Конфеты появились в тридцать шестом году в Польше, на фабрике Веделя. А торт — в семьдесят восьмом, в московской «Праге», придумал его кондитер Гуральник. И в том, и в другом – желатин или агар-агар. Без них масса не застынет.

А здесь? Восемнадцатый век.

Желатин, конечно, уже умели получать из костей, хрящей, кожи. Но использовали его для холодцов, заливных, а не для десертов. Дорого, долго, возни много. А агар-агар из водорослей в русской усадьбе и подавно не найти.

Как он собирается делать «птичье молоко» без загустителей?

Что-то здесь не сходилось.

Марфа заметила, что я застыла с ножом, и рявкнула, чтобы не мечтала, отправив перебирать гречку. Всучила решето и большую миску.

Я оглядела кухню. Место у стены, где я сидела, было неудобным: спиной к Жану. Пришлось подвинуться. Встала, взяла решето, пересела на лавку напротив, поближе к печи. Оттуда его стол был виден отлично, а сама я оказалась в тени, не на виду.

Села, рассыпала гречку на дощечку и начала перебирать: чёрные зёрнышки в одну сторону, мелкий мусор и гальку в другую. Пальцы работали сами, а глаза – нет.

Жан подошёл к полке у стены, где стояли глиняные миски. Снял две: одну поменьше, другую побольше.

Митька, пробегая мимо, спросил:

— Мсье, яйца нести?

— Десяток, — буркнул Жан, не оборачиваясь.

Митька метнулся куда-то в угол и через минуту вернулся с корзиной, полной яиц.

Жан начал отделять желтки от белков. Делал это ловко: разбивал скорлупу о край миски, переливал желток из половинки в половинку, а белок стекал вниз, в отдельную посуду. И отставил их в сторону, на что-то другое. Желтки оказались в миске.

Я смотрела на его руки и вдруг поймала себя на мысли: в моём времени «птичье молоко» делали не так. Там взбивали белки, добавляли желатин или агар-агар и получали плотное суфле, которое держало форму. А здесь Жан использовал одни желтки. Без загустителей. Значит, старинный рецепт совсем другой. Интересно, что из этого выйдет?

Потом Жан взял глиняную кружку с деревянной ложкой. Я углядела внутри что-то белое, сыпучее. Сахар. Высыпал его в миску к желткам. Я попыталась прикинуть на глаз: граммов двести, наверное.

Начал растирать. Ложка ходила по кругу, медленно, с усилием. Смесь светлела на глазах: из жёлтой превращалась в бледно-кремовую. Растирал он долго. Я, как Золушка, успела перебрать горсть гречки, потом вторую.

— Митька, — сказал Жан, не отрываясь от дела. — Розовую воду принеси.

Паренек метнулся к полке, где стояли бутыли и