Не нищая жена - Денни Смит

Она поднялась наверх. Ступени скрипели под ногами, как будто стонали от каждого шага. Одна доска прогнулась под ногой, издав тревожный треск.

Её комната осталась прежней. Изжёванный молью стул, кровать с остатками балдахина, давно потерявшего свой цвет. Осколок зеркала, закреплённый на стене, как символ того, что целое уже не восстановить.

Не удержавшись, она посмотрела в него. Перед ней была бледная, как моль, старая дева. Волосы собраны в тот самый унылый пучок, который она так и не научилась делать сносно. Будь ее одежда дешевле, она бы запросто сошла за гувернантку или компаньонку.

Может быть, это был бы не самый плохой вариант. По крайней мере, у нее было бы занятие, и ей не пришлось бы прозябать в изгнании. Ей бы платили, и н пришлось бы ждать денежной подачки от мужа или отца.

Из комнаты чуть дальше коридор вел к кабинету маркиза. Здесь раньше он принимал арендаторов. Здесь же в дальнейшем играл в карты, напивался до беспамятства, подписывал расписки и векселя.

Кабинет пострадал меньше остальных комнат. Мебель осталась — потрёпанная, но целая. Ни единой книги не было, все давно растащены или проданы. Но стол, кресло, шкаф — всё стояло на местах. Должно быть, решив, что дочь рано или поздно выйдет замуж и уедет, маркиз решил сохранить то, что было дорого ему, а не ей. Он предпочёл распродать обстановку её спальни, но оставил себе свой маленький уголок, где все еще мог мнить себя крупным замлевладельцем.

Она подошла к шкафу, попыталась его открыть. Заперто.

Ключ нашёлся тут же. Лежал на столе, рядом с пожелтевшими бумагами, исписанными неразборчивым почерком отца. Их она просмотрит позже, когда станет светлее. А сейчас её внимание привлекло содержимое шкафа.

Что могло там быть ценного, чтобы запереть? И одновременно ненужного, чтобы оставить ключ на виду?

С противным скрежетом ключ повернулся в замке

Глава 1: Падение. (3)

Преодолевая отвращение, она стала разбирать содержимое коробки. Внутри царил хаос: обрывки пожелтевших черновиков с растушеванной подписью «Ваш преданный должник», сломанные перья, разбитая чернильница, черные капли которой испачкали дорогую кожу пары коричневых перчаток, которые подарил ей Джозеф и которые она не решилась снять. Была здесь и горсть мелкого мусора — осколки фарфора, засохшие листья, комочек пыли, похожий на гнездо мыши. Все это лежало как бессмысленный хлам, словно отец собирал его, чтобы чем-то заполнить пустоту.

А на самом дне — его главное сокровище. Початая бутылка портвейна.

Она была закупорена тряпкой и воском с такой тщательностью, будто от содержимого зависела жизнь хозяина. Девушке понадобилось много времени, прежде, чем она смогла наконец открыть ее, еще толком не понимая, зачем же делает это. Руки дрожали от усилий и ей пришлось снять грязные перчатки, оставляющие на бутылки пятна чернил. Воск цеплялся за пальцы, забивался под ноги, но, наконец, он была вознаграждена за свои усилия.

Запах ударил в нос. Густой, сладковато-кислый, с оттенком плесени и старого дерева. Аромат падения ее отца, пропитавший всю его жизнь и эти стены.

Он стал распространяться по кабинету, навевая воспоминания о тех днях, когда отец до беспамятства напивался в этом же самом кабинете, оплакивая свою никчемную жизнь, проигранную на скачках и уничтоженную в карточных играх.

В хорошие вечера напившись он засыпал на диване, завернувшись в потрепанное одеяло. В плохие — слонялся призраком по поместью, искал повода для ссор, кричал на слуг, бил посуду. А по утрам просыпался с головной болью, в дурном настроении, с глазами, полными ненависти ко всему живому.

Что же он нашел такого в этой бутылке? Утешение? Забвение? Или просто возможность перестать чувствовать?

Она снова принюхалась.

Джозеф иногда тоже вечерами мог выпить портвейн, хотя предпочитал виски. Но тот напиток, что подавали в его доме, был мягким, благородным, с глубоким букетом. А этот… этот был как бурда — кислая, грубая. И ни за что не сравнился бы с тем, что изредка пил ее муж.

Как и сам маркиз, хоть и был по рождению аристократом, не мог тягаться с Джозефом. Ни положением, ни достоинством, ни силой духа.

«Мой муж ни за что не притронулся бы к этой гадости», — подумала Эмили.

Но он в Лондоне, наслаждается своим положением, к которому так долго стремился. Наверняка посещает все балы в округе, договаривается о встречах и флиртует со вчерашними дебютантками. Горечь снова царапнула ее душу когтями. Хотя маркизом ему не стать пока жив ее отец, но это лишь вопрос времени. А она — в изгнанье в Кенте. И будет вести себя без оглядки на его мнение.

Она с осторожностью приблизила горлышко к губам и сделала глоток, стараясь не думать о том, чьи губы касались его раньше.

Содержимое неприятно обожгло рот, по пищеводу потекло в желудок, как расплавленный свинец. Она закашлялась, судорожно сглотнула и замахала рукой, но по телу начало расползаться тепло — тяжелое, искусственное, но настоящее.

И вместе с ним — умиротворение.

Такого раньше с ней не происходило. Ну, так и она не пробовала прежде портвейн. Впервые ей дали вино когда-то очень давно, наверное, в тот год, когда начали вывозить в свет. Тогда она не нашла его приятным на вкус. Второй раз — уже в доме Джозефа. Прохладное, темное, с терпким послевкусием.

Сколько времени прошло с того ужина? Годы…

Она сделала еще один глоток. Более глубокий.

Закашляла снова, но уже не так сильно. Тепло усиливалось. Горести — те, что давили на сердце, сжимали виски, рвались наружу слезами — начали отступать. Они не исчезли. Но стали дальше, как голоса, доносящиеся из соседней комнаты.

Она села на край стола. Бутыль — в руке.

— Вот ты где, — прошептала она, мутнеющими глазами глядя на темную жидкость. — Вот где ты прячешься.

Успокоение.

Впервые за долгое время ей стало почти легко.

Не потому что боль ушла.

А потому что теперь она знала, как ее заглушить.

Глава 1: Падение. (4)

Смеркалось, когда Эмили услышала звук колес по гравию подъездной дорожки. Не думая, что делает, она заткнула тряпьем горлышко бутылки и вернула ее на прежнее место, прикрыв обрывками писем и осколками фарфора. Любой человек с ясным рассудком заметил бы, что бутылка почти пуста, но девушка сомневалась, что отец вообще вспомнит о её существовании.

И не без основания.

Через несколько минут он вошёл в дом — шатаясь, с перекошенным лицом, глаза мутные, как грязная вода в канаве после