Лекарь. Эльфиек в жены не предлагать - Тэя Мор

Стрела оказалась с сюрпризом. Зазубренный наконечник так просто было не вытащить — только вырезать, пока эльфийка в себя не пришла. Странно. Такие стрелы могли позволить себе разве что элитные наёмники Севера.

«Значит, это были не обычные браконьеры, позарившиеся на диковинку, а ребята посерьёзней. Но что они забыли в этой глуши?».

За размышлениями обо всей этой ситуации Тайлер управился со стрелой, обработал и зашил рану, отметив про себя, что заживать будет долго, да и шрам некрасивый останется. Повязок пришлось накладывать много. Туго забинтовав эльфийку от подмышек до пояса, Тайлер выдохнул, устало опустился на лавку и прикрыл пациентку одеялом.

Руки дрожали, голова разболелась, да и спать хотелось невыносимо, но он терпеливо ждал. Спустя какое-то время эльфийка шевельнулась, приоткрыла глаза и тут же застонала.

— Ш-ш-ш, рукой двигать не смей. И вставать даже не вздумай. Я — Тай-лер. А тебя как звать?

Эльфийка шмыгнула носом, испуганно косясь на перебинтованную руку. В хорошем освещении можно было разглядеть глаза: левый — обычный, карий; а вот правый — светло-голубой с вертикальным зрачком. За ним, скорее всего, и охотились преследователи. За такой в любом магическом ордене на западе хорошую сумму денег бы дали.

— Не, — пробормотала эльфийка. — Воспоминание не. Бежать, упасть, болит. Сильно болит.

— И ещё долго болеть будет, — Тайлер устало потёр глаза и зевнул, сверкнув клыками: от усталости контроль над собой ослабевал, и трансформация проявлялась спонтанно. — Значит, память отшибло. Плохо. Имя себе придумай, пока своё не вспомнишь. Звать-то тебя надо как-то…

— Имя? Помнить один, но не мой, чужой… — эльфийка судорожно вздохнула и облизала потрескавшиеся губы, язык давался ей с трудом, но она упрямо говорила, коверкая слова и глотая окончания: — Элиа. Знать, чужой, не помнить кто. Свой не, помнить не. Элиа, пока не помнить.

— Хорошо. Сейчас тебе лежанку сделаю.

Для начала Тайлер освободил угол хаты рядом с печкой. Пришлось спустить мешок с мукой в погреб, надёжно укутав холстиной, — за ночь не должен был отсыреть. Две составленные вместе лавки вполне сгодились для создания не слишком широкой, но вполне удобной лежанки. Запасная перина, потрёпанная жизнью подушка и пара одеял довершили дело. Тайлер со спокойной душой перетащил Элиа. Уложил на бок, чтобы меньше вертелась. Сонная трава потихоньку действовала, пациентка затихла. Хотелось, чтобы она дотянула до утра.

Дети Ветра редко со своих гор спускались — слишком велик риск попасться в руки людям. Убивали горных эльфов жестоко, живьём разбирали на ингредиенты. Стрела могла принадлежать и браконьерам из богатых.

— От людей одни неприятности. Вечно они пытаются убить тех, кто на них не похож, — тихо проворчал Тайлер, прибирая избу.

С печи спрыгнула кошка, принюхалась, потянулась и засеменила в сторону лежанки. Тощая, трёхцветная и одноглазая — Дишка осталась ещё от прежней хозяйки этого жилища. Наглая, вороватая и крикливая — она трепала Тайлеру нервы, исправно ловила мышей и хоть немного скрашивала одиночество.

Дишка ненавидела чужаков и ревновала хозяина к любому гостю. Тайлер гонял её метлой по дому за каждую шалость, но всерьёз никогда не трогал. Иногда они выясняли, кто главный в доме, но кошка не была настолько глупа, чтобы ссориться с более крупным хищником. Просто недовольно ворчала с печи, сверкая жёлтым глазом.

В эту ночь Дишка решила не закатывать скандала. Молча запрыгнула на лежанку и свернулась под боком у Элиа в клубок. Нервно дергающийся кончик хвоста намекал, что гладить её не стоит — вцепится не задумываясь. Просто этой облезлой бестии нравилось считать себя великим и ужасным стражем. Вот и пусть сторожит — «мантикора» особо мелких размеров.

Глава 3

Сон и явь перемешались, утонув в бесконечной ноющей боли. Во рту пересохло, неимоверно хотелось пить, но слово, обозначающее воду на языке северного народа, потерялось в спутанном сознании. Мир разлетелся на осколки мимолётных воспоминаний и ощущений, утратил свою целостность. Кто она? Вероятно, эльф, спустившийся с гор. Зачем? Ответ на этот вопрос потонул во тьме, осталось лишь липкое ощущение страха и стыда.

К горлу подкатила тошнота, боль в голове запульсировала, окрасив мир в багрово-красный. При попытке перевернуться набок с губ сорвался болезненный стон, во рту образовалась кисло-горькая вязкая слюна. Скрутило желудок. Грубый голос ле-карь доносился словно сквозь вату, он что-то спрашивал, судя по тону — требовал, но суть его слов понять не удалось. Тогда ле-карь, не переставая говорить, помог приподняться и сунул под нос какую-то миску. Своевременно. Её вырвало.

Горло жгло, из глаз бежали слёзы, но стало легче. Боль отдалилась, собственное тело казалось чужим. Она вновь провалилась во тьму. Тяжёлую, звенящую хором забытых голосов.

* * *

Ночь выдалась не такой тяжёлой, как думалось, но и поспать Тайлеру не удалось. Элиа периодически стонала и металась во сне, пыталась сорвать повязки и свалиться на пол. Кошка слетала как ошпаренная, недовольно ворчала, но всё равно возвращалась на прежнее место.

К середине ночи у Элиа начался жар. Тайлер был готов к такому повороту, но в глубине души надеялся, что обойдётся. Жаропонижающая настойка мешалась с чаем и мёдом, одеяла были убраны подальше, а ведро с холодной водой перекочевало под импровизированную лежанку. Элиа не очень оценила обтирание холодной водой и, что-то жалобно лепеча на незнакомом Тайлеру языке, пыталась уползти ближе к печи.

— Вот сдохнешь, хоронить тебя не буду. Волкам на съедение выкину. Поняла? — злобное рычание, однако, сопровождалось заботливым лечением.

Тайлер упрямо боролся с последствиями переохлаждения и травм. Под утро так и задремал, свернувшись на полу клубочком и укрывшись шкурой. Прыгать с печи туда-сюда надоело до тошноты, а так и далеко ходить не надо.

* * *

Светло-серое лицо в чёрных пятнышках, разноцветные раскосые глаза и широкая улыбка. Она склонилась над ней, едва ощутимо касаясь пальцами пылающего лба, принося мимолётное облегчение, ведь они, наконец, воссоединились и обрели покой. Теперь всё было правильно.

«Два тела, одна душа — дети ветра неразлучны с рождения и до самой смерти», — вспомнила она утерянные после падения слова истины, но на смену успокоению пришёл страх. Нарастающий, опустошающий.

«Найди меня, — прошепталаона, теряя очертания в предрассветной синеве. — У нас почти не осталось времени».

* * *

Тёмный потолок в мелких трещинах, запах трав, древесины и крови. Она лежала на спине, не в силах пошевелить даже пальцами, каждый вдох давался с трудом, казалось, сама смерть дышала ей в затылок.

— Ле-карь, —