Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

не уходи!» Та, чьи маленькие ручки он оторвал от своего плаща, потому что надо было уходить, потому что в доме старшего брата Кречета для него места не было. И для нее, как оказалось, тоже.

— Здравствуй, Влад, — сказала она тихо.

Голос у нее был хриплым — от крика, от молчания, от всего сразу. Но в нем не было страха. Не было мольбы. Только усталость и странное, пугающее спокойствие.

Он шагнул вперед. Сзади, в коридоре, стояли люди. Стражники. Человек Рутгера. Братья-инквизиторы. Все смотрели.

Удар вышел сам собой.

Тяжелая ладонь в перчатке врезалась ей в лицо, голова мотнулась, она упала на грязный пол, ударившись плечом о каменный выступ. Кровь брызнула из разбитой губы.

— Молчать, — сказал Влад. Голос его звучал ровно, холодно, как и положено инквизитору. — Здесь говорят, когда спрашивают.

Она поднялась. Медленно, держась за стену. Вытерла кровь рукой. Посмотрела на него.

И в этом взгляде не было обиды. Не было злости. Было понимание.

— Я понимаю, — сказала она тихо, так тихо, что только он мог слышать. — Ты должен.

Он развернулся и вышел. В коридоре его вырвало.

Он стоял на коленях, трясясь всем телом, и его рвало желчью — есть было нечего. Потом откинулся к стене, вытер рот рукавом и долго сидел так, глядя в одну точку.

Мила. Сестра. Жива. Здесь. В его подвале.

Он должен ее спасти.

* * *

Казалось, в стенах мрачного замка наступило затишье, как перед бурей.

Это были последние дни, оставшиеся Владу и его сестре, прежде чем вся история завершится дымом и пеплом.

Три долгих дня продолжался этот мучительный спектакль, сотканный из страха, хитрости и отчаянья.

Первый день

Стражники вошли, крепко схватив Милу за плечи, вытолкнули ее в камеру для допросов. Посередине комнаты стояла массивная дубовая скамья, покрытая пятнами крови прежних жертв. Яркий свет факелов заставлял отбрасывать тени, превращая помещение в настоящий театр теней, где главным режиссером выступал Влад.

Роль, которую пришлось играть брату, была чудовищной. Обвинительная речь звучала бесстрастно, ровно настолько, чтобы внешне соответствовать положению инквизитора, оставаясь внутренне совершенно другим человеком. Сердце разрывалось, каждая клеточка тела жаждала крикнуть:«Просто скажи, что невиновна! Скажи, и мы уйдем отсюда!», но слова застревали в горле, подавляемые чувством долга и осторожности.

Приговор зависел от одного фактора — действий наблюдателя, посланца барона Рутгера, маленького тщедушного человечка с маслянистыми волосами и крошечными черными глазками, похожими на два блестящих уголька. Этот человек смотрел пристально, сверлил взглядом и делал заметки, создавая ощущение постоянной угрозы. Если Влад покажет слабость, начнется расследование, последствия которого будут необратимы.

Первая ночь

Незаметно пробравшись в подземелье, Влад остановился возле камеры, в которой находилась Мила. Девушка лежала скорчившись в уголке, ноги согнуты, голова прикрыта спутанными волосами. Серый тюремный кафель отражал слабые отблески света, делая лицо бледным и испуганным.

Сердце щемило от сострадания, когда она взглянула на брата и спокойно произнесла:

— Что будешь делать дальше?

Он осторожно сел рядом, глядя в ее глаза, такие похожие на собственные.

— Придумаем способ выбраться отсюда…

— Нет, — резко прервала она, качая головой. — Мы оба знаем, что это невозможно. Толстый помощник барона повсюду расставил ловушки. Как только появится намек на побег, начнутся проверки, аресты, расследования. Нас погубят всех разом.

— Я инквизитор.

— Ты — часть системы, Влад. А система работает на них.

Он хотел возразить, но не мог. Потому что знал — она права.

— Три дня, — сказал он. — Дай мне три дня. Терпи. Отвечай то, что я тебе скажу. Я постараюсь сделать так, чтобы было не больно.

Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой, горькой.

— Не больно? Влад, меня уже сломали. До того, как сюда привезли. Те трое в лесу… — она замолчала, отвернулась.

У него сжались кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Кто?

— Не знаю. Люди Рутгера. Искали что-то. Про какую-то силу спрашивали. Про хранителей. Я не знала, не понимала, о чем они. Они не поверили.

Влад молчал. Внутри все кипело.

— Я убью их, — сказал он тихо.

— Сначала спаси меня, — ответила она. — А потом убивай кого хочешь.

От бессилия Влад опустил голову, чувствуя тяжесть поражения.

Второй день

Каждые шаги приближали роковую развязку. Новый свидетель — крестьянин с грубыми руками и дикими глазами — утверждал, что собственными ушами слышал голос Милы, произносящей заклинание. Влад понимал, что подобные свидетельства делаются ради денег и поддержки барона, но изменить положение вещей не мог.

Вечером того же дня Влад встретился с новым союзником — старым знакомым, работавшим охранником тюрьмы. Мужчина выглядел обеспокоенно, нервничал, явно сомневаясь в правильности решения поддержать дело инквизитора. Из разговора стало ясно, что поддержка останется пустой надеждой: толпа врагов выросла сильнее, действуя организованно и агрессивно.

Третий день

Наступил переломный момент. Последний шанс обратиться к суду был исчерпан. Наблюдатель Рутгера буквально следовал за братом неотступно, подобно назойливой мухе, проникающей сквозь любые щели.

К вечеру Владислав оказался перед неразрешимой задачей: подписывать приговор или рисковать собственным положением, жизнью. Внутренняя борьба достигла пика, сомнения разрывали душу пополам.

Наконец, решившись, он взялся за перо, погруженное в чернила. Медленно, едва заметно дрожащими пальцами, вывел первые строки документа, осуждавшего собственную сестру на смерть.

Горечь сожалений заполнила сердце, наполняющее каждую вену ледяной болью утраты. Решение принято окончательно и бесповоротно.

Заключительные слова были написаны кровью его сердца:

«Пусть завтра на рассвете начнется публичное сожжение ведьмы». Перо в его руке дрожало, когда он выводил буквы.

В воздухе висел тяжелый вздох страдания, навсегда отпечатавшийся в памяти, как клеймо позора. Казнь станет финальным аккордом трагедии, принесенной семьей человеку, потерявшему право называться братом. Кровь Милы будет на его руках. Навсегда.

* * *

Перед казнью он спустился в подвал в последний раз.

Она сидела на соломе, прислонившись к стене. Увидела его — и улыбнулась.

— Не получилось? — спросила тихо.

— Не получилось, — голос его сел. — Прости.

— Ты не виноват, Влад. Ты пытался.

— Я инквизитор. Я должен был…

— Ты должен был жить, — перебила она. — Ты должен был остаться, чтобы потом найти их. Всех. Того, кто это сделал. Тех, кто подставил. Ты сделаешь это?

— Клянусь, — выдохнул он.

— Тогда иди. И смотри, как буду гореть. Чтобы запомнить. Чтобы не забыть. Чтобы ненависть не остыла.

Он смотрел на нее. На ее разбитое лицо, на синяки,