Безупречная - Анастасия Аристова

мысли, не чувствовать эту неловкость перед Эвелин, не ощущать ее холодность. Смотря в окно, я размышляя над тем, как вернуть ребенка обратно? Не в дом — в детство. Вернуть мою добрую, эмоциональную Эвелин. И есть ли у меня хотя бы три месяца, чтобы это сделать? Я понимала, что Михаил может в любой момент вернуться.

Дочь вышла спустя несколько минут. Я услышала легкие шаги — четкие, размеренные. Она остановилась в дверях кухни. На ней было одно из платьев — небесно-голубое, с вышитыми ромашками.

Эвелин держалась прямо, но в глазах — едва заметно — мелькнула растерянность.

— Оно… красивое, — произнесла она с паузой, будто подбирая правильное слово из давно забытого языка.

— Пойдем прогуляемся. А вернемся — выпьем чай. — Произнесла я подбадривающе.

В лесу мы шли молча. Не было тех вопросов, которыми она сыпала без устали раньше, хоть и знала на них ответы. Я же не знала с чего завести разговор.

Мы шли по привычному маршруту и через несколько минут вышли к озеру. Вода стояла неподвижно, зеркальная. В прибрежной тине я заметила студенистые прозрачные комья икры, прилипшие к корягам и прошлогодним листьям. Сотни маленьких чёрных точек в “желе” — будущие головастики, будущие лягушки, будущие песни на вечерней заре. Я указала дочери на них.

Эвелин замерла.

В первый раз за этот день ее лицо потеряло маску отстраненности. Глаза расширились. Губы приоткрылись.

— Мам... можно я ее потрогаю? — спросила она меня, и в голосе прорезалось то самое — живое, восторженное восхищение.

— Только аккуратно, — тихо ответила я, боясь спугнуть этот миг. — В ней будущие головастики.

Эвелин опустилась на колени прямо в сырой песок, не обращая внимания, что платье может промокнуть. Осторожно она погрузила пальцы в прохладную воду и легко ткнула студенистый ком.

Икра дрогнула, качнулась, но не лопнула.

— Какая она, Эвелин? — задала тихий вопрос.

— Она мягкая. Но не слабая, упругая, и в то же время нежная. Она... живая. — с благоговением произнесла девочка, и тут же с грустью добавила. — Нас учат, что живое — это то, что можно сломать. Что имеет цену, только если его можно использовать. А если нет — то зачем оно вообще? — Дочь подняла глаза — и я увидела в них страх. Страх от своего собственного восхищения. — Папа говорит, — тихо, почти шёпотом, продолжила Эвелин, — что живое, не имеющее ценности, надо уничтожать. Чтобы не тратило ресурсы.

Я похолодела.

— В Спарте нас учат так: если что-то нельзя приспособить для обороны, накормить солдат или обменять на патроны — это мусор. — Девочка снова посмотрела на икру, и в её взгляде боролись два мира: тот, где она присела на корточки у озера, и тот, где стояла на плацу. — Лягушки... они же маленькие. Их мясо не идёт в рацион. Их кожа не защитит от радиации. Они просто... поют. И мешают спать. Папа бы наверняка сказал, что их всех нужно уничтожить. Не имеет значения, что они являются часть экосистемы. Экосистему тоже можно изменить. — Она замолчала. — Но тогда... — Эвелин опустила голову, но я видела, что на глаза дочери навернулись слезы. — Если её надо уничтожить, почему мне хочется... защитить её? Почему она... красивая?

Я осторожно, боясь спугнуть, взяла дочь за руку.

— Потому что внутри тебя, Эвелин, есть то, что не сможет вытравить никакая Спарта, — сказала я тихо. — Даже твой папа. Потому что ценность жизни не в том, можно ли её использовать. А в том, что она — есть. Просто есть. И поёт по ночам. И это единственное, что по-настоящему важно.

Девочка не ответила. Но её пальцы — чуть заметно — сжали мамину ладонь.

Мы встали и тихо побрели домой. Как ни странно, Михаил в этот раз сдержал слово, и в последующие года тоже. Он привозил ко мне дочь раз в год ровно на три месяца. И каждый раз я возвращала девочку к жизни.

Глава 2. Я не хочу быть такой!

Еще 4 года спустя

Эвелин, 15 лет

Я неспешно помешивала чай в кружке, когда услышала, как мама задумчиво прочитала в ленте сообщений на джабоне:

— В горах Кавказа и в регионе Спарты-1 возросла популяция волков и были замечены снежные барсы. Ученые не могут точно сказать, связано ли такое поведение животных с изменением климата.

Мама посмотрела на меня внимательно.

— Эвелин, будь аккуратней на прогулке, — сказала она, помешивая остывший чай. — Звери бродят. — подумала, и добавила. — И нелюди.

От ее слов я напряглась. Я читала отчёты Спарты и помнила в них каждое слово. Нелюдей уже не существует. Воины Спарты уничтожали людей, и я совсем не понимала, почему так происходит. Конечно, спросить у отца я не могла. Но почему мама говорит такое? Она же всё прекрасно понимает, но всё равно повторяет слова, которые надзирателям и воинам вбивают в головы изо дня в день? Во мне поднялась жгучая злость.

Не поднимая глаз от кружки, я взяла себя в руки и спокойно произнесла:

— Мам, вирус давно победили. Нелюдей нет. Официальные данные. — Я отхлебнула горьковатый чай. — Ты же сама работаешь в Спарте. Должна знать.

Мать на мгновение замерла. Я заметила, что её пальцы сжали кружку сильнее.

— Вирус победили, это правда, — тихо сказала она. — Но нелюди... это не только про вирус, Эвелин. Есть те, кто остался вне лагерей. Кто знает, что у них в головах после всего. Ты должна опасаться их.

— Почему? — Я подняла на неё глаза.

Мать отвела взгляд.

— Потому что... — Она запнулась. Взяла чашку, поставила обратно. — Просто должна. Так надо.

Ее смирение всегда меня злило. Но почему она такая? Она всегда делала то, что ей говорят. Я не хочу так! Не хочу быть такой!

Я резко встала. Кружка звякнула о блюдце, расплескав несколько капель на стол.

— Я пошла.

Не дожидаясь ответа, я вышла из кухни, из дома. Дверь хлопнула громче, чем я хотела.

По-весеннему свежий воздух ударил в лицо. Я глубоко вдохнула и зашагала к лесу, прочь от белого купола, прочь от маминого молчания, прочь от всего, что душило меня здесь.

Тропинка вилась между деревьями, знакомая до каждой кочки. Я шла быстро, почти бежала, пока сердце не заколотилось где-то в