Я (не) умела разводиться - Амелия Борн

— Он будет расти с матерью, которая не позволит никому себя обесценивать! Как и не позволит обесценивать его, — ответила я. — Этого достаточно.

Элла вздохнула, вернулась к столу, забрала флешку и кинула ее обратно в сумку. Потом обернулась:

— Может, все же чаю выпьем? — спросила она с сомнением.

— Не хочется, — помотала я головой.

— Знаю. — Она достала из холодильника йогурт, поставила передо мной. — Тогда хоть это выпей, ты ведь теперь не одна.

Я посмотрела на йогурт, потом на нее. Подруга была на моей стороне, но не только она меня поддержит. У меня есть любящая семья — мама и папа всегда были на моей стороне. А значит, я выплыву, как бы ни было сейчас горько и больно.

— Элл, — позвала я, когда она вздохнула и направилась прочь из кухни.

— М? — обернулась подруга на пороге.

— Спасибо, что сказала, — твердо и уверенно поблагодарила ее за правду.

Она очень глубоко вздохнула, но все же растянула губы в улыбке:

— Ты только помни, что я рядом, ладно?

Я кивнула и через мгновение дверь за ней закрылась, после чего я осталась одна.

Я открыла йогурт, сделала глоток. Потом положила ладонь на живот и пообещала мысленно тому, кто еще даже не родился:

«Мы справимся. Я тебя никому не отдам. И себя тоже».

Я заехал в цветочный уже на автомате. Руки сами вырулили к знакомому магазину, хотя до дома оставалось пять минут, и можно было просто вернуться без букета. Но я уже открывал дверь, и дурацкий колокольчик над головой выдал мое появление.

Я не узнавал сам себя. Еще полгода назад я бы рассмеялся, если бы кто-то сказал, что буду таскаться по цветочным лавкам, выискивая что-то особенное. Для меня цветы всегда были формальностью — купил по пути, сунул в руки, дело сделано. Но сейчас я стоял посреди магазина и всерьез размышлял, что ей больше подойдет. Пионы? Да, она любит пионы. Или эти, нежные, почти прозрачные? В прошлый раз она задержала взгляд на витрине именно с такими.

— Вам помочь? — улыбнулась продавщица, которая меня очень хорошо знала.

— Дайте вон те, — кивнул я на вазу с теми самыми цветами, которые точно понравятся Арине. И добавил, сам не зная зачем: — И добавьте пионов. Белых.

Пока мне упаковывали букет, поймал себя на мысли, что считаю дни. Нет, не до чего-то важного по работе, а до того момента, когда она скажет о беременности.

Я знал, что Арина молчит о ней. Знал уже почти две недели — с того вечера, когда зашел в ванную за зарядкой для бритья и увидел тест, забытый на краю раковины. Две полоски. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри все переворачивается. Сначала растерялся, но потом странное, почти пугающее тепло разлилось в груди. Я тогда положил тест обратно, сделал вид, что ничего не обнаруживал.

Раз пока Арина собиралась молчать — пусть будет так. Значит, ей самой нужно время на то, чтобы свыкнуться с мыслью о материнстве.

Это ожидание было совсем не из того спектра эмоций, которые я планировал изначально. Тогда, полгода назад, я вообще ничего не собирался чувствовать. Брак с Гриневой был вложением. Чистая математика: статус, связи, ее отец, ее репутация. И она сама — тихая, в очках, с идеальным послужным списком без мужчин. Мирон тогда ржал, говорил, что я спятил. А я смотрел на нее через зал и видел идеальную партию. Удобную. Выгодную во всех смыслах этого слова.

Теперь сижу в машине с букетом, который выбрал с такой тщательностью, будто от этого зависит моя жизнь, и понимаю: я влип по-настоящему. Когда она смеется — заливисто, искренне, звонко — я готов слушать этот смех часами. Когда она поправляет очки, у меня внутри что-то щелкает. Когда она засыпает на моем плече… я могу почти не дышать, чтобы только ее не разбудить.

Я не знал, что так бывает. Думал, любовь — это для романтиков, для тех, кто не умеет считать деньги. Оказалось, я просто не умел чувствовать. А сейчас у меня есть моя жена.

Моя.

Жена.

Дома было светло и пахло ее парфюмом. Я вошел, сунул ключи в карман, прошел в сторону гостиной. Арина стояла у окна спиной ко мне, и я не сразу понял, что она слышала, как муж пришел.

— Арин, — позвал, доставая цветы из-за спины. — Это тебе. Те, которые ты в прошлый раз… — начал, но осекся.

Я протянул букет, ожидая, что она обернется, улыбнется, возможно, смущенно скажет, что зря потратился. Я ждал привычного.

Но она даже на меня не взглянула.

— Поставь в вазу, — сказала она ровно. — Потом вернись в комнату. Мне нужно с тобой поговорить.

Меня будто ледяной водой окатили, и дело было даже не в том, что я тут же стал перебирать в памяти, за что конкретно сейчас получу. Таких моментов просто не имелось. Дело было в совершенной холодности, которая буквально лилась в мою сторону…

— Арина, что-то случилось? — выдавил из себя, но она ничего не ответила.

Просто покинула гостиную и прошла в спальню, оставив меня с букетом, который вдруг показался неуместным и глупым.

Я поставил цветы в первую попавшуюся вазу, даже не глядя куда и есть ли там вода. Сердце билось неистово, а желание вызнать у жены, что такое стряслось, было невыносимым. Ну не гормоны же это играли, в самом-то деле!

Я прошел к ней в спальню. Она сидела на краю кровати, руки сцеплены в замок, лицо бледное, но слишком спокойное. Как у королевы, которая готова вот-вот объявить приговор очередному провинившемуся подданному.

— Садись, — сказала она, кивнув на кресло напротив.

Я устроился там, где сказали, не узнавая ту женщину, которая еще утром была моей тихой, уютной Ариной. Казалось, что сейчас я вижу ее впервые.

— Я знаю, — произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

И эти два слова были такими обтекаемыми, что у меня даже брови на макушку едва не запрыгнули. А жена, меж тем, пояснила:

— Я в курсе вашего разговора с Мироном на вечеринке у Ярцевых. Про пари.

Часть 3

Твою мать! Только не эта сраная глупость, которая сейчас может стоить слишком дорого! Я открыл было рот, но она тут же меня остановила:

— Не надо оправданий! — вскинула Арина руку. — Я все слышала. Слово в слово. И я уже подала на развод — мы не успели разжиться ничем общим, так что