Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма - Виктор Громов

Начальник станции возмутился:

— Да что же вы…

Арсеньев поднял ладонь, и тот снова замолчал.

— Хорошо, — произнёс Дмитрий Сергеевич. — Тогда начнём с фактов. Где вы находились в два часа пятьдесят семь минут минувшей ночью?

Она взглянула на него. Вот он, вопрос, которого она ожидала.

— Здесь.

— Уверены?

— Если верить журналу дежурств, должна была находиться здесь.

— Я спросил не журнал.

Пауза стала неприятной. Сказать, что она не помнит, означало укрепить подозрение. Выдумать — рискнуть столкнуться с фактом, известным ему и неизвестным ей. Марина выбрала узкую тропу между двумя ошибками.

— Я не могу сейчас восстановить каждую минуту ночи настолько точно, насколько вам хотелось бы.

— Необычно для телеграфистки.

— Почему?

— Потому что работа как раз требует точности во времени.

— Работа требует точно записывать сообщения. Она не требует помнить по часам каждое собственное движение после окончания смены.

Арсеньев перевёл взгляд на журнал.

— А смена закончилась в пять.

— Именно поэтому я и хочу увидеть всё, что записано до пяти.

Он не ответил сразу. Павел Елисеевич переступил с ноги на ногу.

— Дмитрий Сергеевич, может быть, не стоит позволять…

— Почему не стоит?

— Она ведь может…

Начальник станции осёкся.

— Что именно я могу? — спросила Марина.

Тот покраснел ещё сильнее. Арсеньев наконец сел напротив.

— Павел Елисеевич опасается, что вы попытаетесь изменить запись.

— При вас?

— Люди совершают удивительные поступки, когда напуганы.

— Тогда вам полезно будет увидеть, что я сделаю.

На этот раз угол его рта едва заметно сдвинулся. Это не была улыбка. Скорее признание того, что ход принят.

— Смотрите.

Марина развернула журнал к себе. Она начала не с роковой строки, а выше. Так проще видеть систему. Два часа двенадцать минут — принято служебное сообщение о задержке состава. Два двадцать четыре — передано подтверждение. Два сорок — принято распоряжение о вагоне восемьсот двенадцать. Два сорок три — запись об исполнении. Два пятьдесят семь — исправление маршрута. Три ноль две — подтверждение следующей станции. Она прочла записи ещё раз. Что-то беспокоило. Не содержание. Ритм.

Марина знала это ощущение. Когда смотришь на массив данных и ещё не понимаешь, где ошибка, но глаз уже зацепился за нарушение структуры.

— Можно предыдущую страницу?

Арсеньев перевернул лист. Павел Елисеевич недовольно произнёс:

— Что вы там ищете?

— Пока не знаю.

— Очень обнадёживает.

— Если бы я знала, мне не пришлось бы искать.

Арсеньев бросил на начальника станции короткий взгляд, и Павел Елисеевич снова замолчал. Марина сравнивала строки. Время. Сообщение. Отметка. Подпись. Вдруг она заметила.

— Что означает эта черта?

Палец остановился возле нескольких записей. Павел Елисеевич нахмурился.

— Какая?

— После времени.

Он подошёл ближе.

— Отметка о проверке часов.

— Каждый раз?

— Когда сверяются станции.

— Как часто?

— По установленному порядку.

Ответ был уклончивым. Она перевела взгляд на Арсеньева.

— Можно конкретнее?

— Обычно несколько раз за смену, — ответил он вместо начальника станции. — Точное время сверяется по контрольному сигналу.

Значит, он уже разобрался в работе телеграфа достаточно хорошо. Марина вернулась к странице. Контрольные отметки действительно повторялись. Не возле каждой строки, а в определённые моменты. Одна стояла в два часа сорок шесть минут. Следующая — в три часа ровно. Между ними находилась та самая запись: два пятьдесят семь. Марина перечитала соседние строки. Потом посмотрела на часы на стене.

— Павел Елисеевич, как записывается время сообщения?

— В каком смысле?

— По часам станции в момент передачи?

— Разумеется.

— Тот, кто передаёт, смотрит на эти часы?

— На дежурные.

— Где они находились ночью?

— Там же, где сейчас.

Марина снова взглянула на журнал. Внутреннее напряжение сменилось знакомым рабочим сосредоточением. На миг исчезли невозможный 1899 год, чужое тело и опасность разоблачения. Осталась задача.

— А если часы идут неточно?

— Для того и существуют сверки, — сухо ответил Арсеньев.

— Именно.

Он сразу понял, что она нашла что-то.

— Продолжайте.

Марина указала на контрольную строку.

— В два сорок шесть обнаружено отставание часов на четыре минуты.

Павел Елисеевич наклонился.

— Да.

— После сверки их перевели?

— Конечно.

— Значит, начиная с двух сорока шести станционные часы показывали правильное время.

— Да.

— А до двух сорока шести отставали на четыре минуты.

— Совершенно верно.

Марина перевела палец на запись об исходном распоряжении.

— Тогда сообщение, отмеченное как принятое в два сорок, на самом деле пришло примерно в два сорок четыре по контрольному времени.

— Приблизительно, — уточнил Арсеньев.

— Пусть так.

Она передвинула палец ниже.

— Но это исправление записано как переданное в два пятьдесят семь уже после сверки часов. Следовательно, здесь должно стоять реальное время станции.

— Стоит.

— А подтверждение следующей станции пришло через пять минут, в три ноль две.

— Что вас смущает?

— Вот это.

Она показала на маленькую помету на полях. Павел Елисеевич подался вперёд.

— Ничего особенного. Ответный номер.

— Когда он ставится?

— После получения подтверждения.

— Сразу?

— По возможности сразу.

— Кто его вписывает?

— Дежурный телеграфист.

— То есть я.

Павел Елисеевич раздражённо развёл руками.

— Разумеется, вы.

Марина перевела взгляд на Арсеньева.

— Тогда почему отметка сделана другим пером?

Начальник станции замер. Арсеньев ничего не сказал. Марина взяла со стола перо и положила рядом с журналом, не касаясь страницы. Чернила на роковой записи были тёмными, почти чёрными. Помета справа имела более бурый оттенок. Это само по себе ничего не доказывало: могли долить чернила, заменить перо, сделать запись позже. Но дальше было интереснее.

— Посмотрите на строку ниже. Сообщение в три десять. Те же чернила, что у основной записи. А ответный номер к исправлению маршрута — другие.

— И что из этого следует? — спросил Павел Елисеевич. — Мало ли когда она его приписала.

— Именно это я и хочу понять. Когда.

Арсеньев подался чуть ближе.

— Вы видите ещё что-то?

Удовлетворение мелькнуло и тут же исчезло: рано. Нельзя забывать, что сидит она не в безопасном офисе перед копией журнала. Сейчас она сама была объектом расследования.

— Пока вопрос.

— Какой?

— Если в три ноль две пришло подтверждение, почему запись о нём стоит