Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма - Виктор Громов

Павел Елисеевич нахмурился. Он перечитал страницу. Марина дала ему время. Такие вещи лучше не объяснять слишком быстро. Наконец он произнёс:

— Могла записать позднее.

— Могла. А могла запись появиться ещё позднее. Именно поэтому порядок важен.

Арсеньев смотрел на журнал.

— Вы полагаете, что строку внесли задним числом?

— Я пока ничего не полагаю. Я говорю только, что журнал не доказывает точную последовательность так безусловно, как вам казалось пять минут назад.

Он поднял глаза.

— Нам?

Ошибка стала очевидна.

— Вам обоим.

— А вам?

— Мне с самого начала казалось разумным сомневаться в доказательстве, которое обвиняет меня.

— Даже если оно написано вашей рукой.

— Особенно если оно написано моей рукой, а я не могу объяснить, почему оно здесь.

Арсеньев некоторое время молчал.

— Интересная формулировка.

— Какая именно?

— Вы снова не сказали, что не писали её. Только что не можете объяснить.

Неприятно кольнуло между лопатками. Он слушал всё. Каждое слово.

— А вы снова пытаетесь заставить меня утверждать больше, чем я знаю.

— Так вы не знаете, писали ли это?

Павел Елисеевич смотрел на неё уже почти испуганно. Марина медленно закрыла журнал.

— Я знаю, что не имею основания признавать передачу сообщения только потому, что почерк похож на мой.

— Но вы признали почерк.

— Я признала сходство.

— Вы сказали: «Значит, писала я».

Вот теперь ей действительно захотелось выругаться. Арсеньев не просто слушал. Запоминал дословно.

— Тогда исправлюсь, — сказала она. — Запись выглядит так, будто её сделала я.

— Лучше.

— Благодарю.

— Не за что.

На миг между ними возникло почти нелепое ощущение обычного разговора. Потом дверь открылась, и в комнату заглянул молодой служащий.

— Павел Елисеевич, Алексей Михайлович пришёл.

Начальник станции заметно оживился.

— Зовите. Немедленно.

Через минуту появился мужчина лет тридцати с небольшим, в тёмном рабочем сюртуке. Он держал фуражку в руке и выглядел так, будто его выдернули из дела, которое он считал куда важнее всех здешних разговоров. Увидев Марину, он остановился.

— Варя?

Вот и началось. Первый человек, который, судя по обращению, знал настоящую Варвару достаточно близко. Марина позволила лицу остаться спокойным.

— Алексей Михайлович.

Она выбрала наиболее безопасное обращение из услышанного. Мужчина нахмурился.

— Ты чего такая официальная?

— День располагает.

Он коротко усмехнулся, но взгляд остался тревожным.

— Это верно.

Арсеньев поднялся.

— Алексей Михайлович Жаров?

— Да.

— Телеграфный техник?

— Он самый.

— Вы обслуживаете аппараты на этой станции?

— И здесь, и ещё на двух соседних.

— Когда последний раз проверяли этот?

Жаров подошёл к столу. Марина заметила, что он не стал спрашивать разрешения у Павла Елисеевича. Значит, чувствовал себя здесь привычно.

— Позавчера вечером.

— Неисправности?

— Не было.

— Возможна ли передача с этого аппарата без присутствия дежурного телеграфиста?

Жаров посмотрел на Марину.

— Теоретически возможно всё, Дмитрий Сергеевич. Практически человеку надо войти сюда, сесть за ключ и знать, что делает.

— Ночью дверь была заперта?

— Варя всегда запирала.

Марина внутренне отметила первое полезное слово. Всегда. Привычка Варвары.

— Откуда вы знаете? — спросил Арсеньев.

Жаров пожал плечами.

— Потому что не первый год здесь работаю. Она и днём терпеть не может, когда кто-нибудь без дела к аппарату лезет, а ночью тем более.

— Почему?

— Потому что потом отвечать ей.

— Мне, — автоматически уточнила Марина.

Жаров взглянул на неё внимательнее.

— Тебе.

Она поняла, что сказала лишнее. Настоящая Варвара, конечно, не стала бы поправлять человека, который говорит о ней в третьем лице в её присутствии. Это был рефлекс Марины, привыкшей к точности формулировок. Арсеньев тоже это заметил.

— Значит, посторонний человек незаметно воспользоваться аппаратом не мог? — спросил он.

— Если только Варя сама его не впустила.

— А запасной ключ?

Жаров посмотрел на Павла Елисеевича. Тот ответил:

— Один у меня.

— Где он был ночью?

Начальник станции сразу напрягся.

— В моём кабинете.

— Кабинет заперт?

— Разумеется.

— Кто имеет доступ?

— Я.

Арсеньев выдержал паузу.

— Только вы?

Павел Елисеевич кашлянул.

— У помощника есть ключ.

— Ещё кто-нибудь?

— Не думаю.

Марина едва удержалась от реакции. «Не думаю» в вопросе доступа было ответом хуже, чем честное «не знаю». Арсеньев, судя по выражению лица, считал так же. Жаров подошёл к аппарату и провёл пальцами по креплению.

— А что произошло-то? Мне сказали только, что с ночной передачей неприятность.

— Вагон пропал, — резко бросил Павел Елисеевич.

Жаров перестал улыбаться.

— Какой вагон?

— Специальный.

— Тот самый?

Слишком быстрый вопрос. Марина запомнила его. Арсеньев спросил:

— Какой «тот самый»?

Жаров посмотрел на начальника станции, словно понял, что сказал больше нужного.

— Про который вчера говорили. Я видел, как его прицепляли. Охрана возле него стояла такая, что вся станция заметила.

Объяснение выглядело правдоподобно. Арсеньев не стал давить.

— Вы можете определить, передавалось ли сообщение именно с этого аппарата?

— Если его приняли на соседней станции, значит, отсюда.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет. Аппарат не хранит память человеческую.

Марина едва не улыбнулась. Последняя фраза была почти ироничной, хотя Жаров явно не подозревал, насколько она сейчас неуместна. У неё самой с памятью человеческой было всё слишком сложно.

— А лента? — спросила она.

Три мужчины посмотрели на неё. Жаров первым понял вопрос.

— Какая именно?

— Если сообщение принималось или передавалось, не остаётся ли бумажной записи?

— На приёмном аппарате остаётся лента, если использовался самописец. Здесь ночью работали ключом на линию, а ответ принимали на слух.

Марина разочарование не показала.

— То есть единственная местная запись — журнал?

— По этому сообщению, видимо, да.

Арсеньев спросил:

— Видимо?

Жаров развёл руками.

— Я не дежурил. Пусть Варя скажет.

И снова все взгляды оказались на ней. Марина уже начинала понимать, насколько опасной стала любая мелочь.

— Я хочу сначала проверить бумаги, — сказала она. — Если что-то сохранилось, проще найти, чем спорить о памяти.

— Вы необычно много сегодня спорите о памяти, — заметил Арсеньев.

— А вы необычно внимательно считаете мои слова.

— Это моя работа.

— У нас, похоже, есть что-то общее.

Жаров коротко рассмеялся. Павел Елисеевич посмотрел на него так, что смех сразу прекратился. Арсеньев