Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма - Виктор Громов

— Возможно, Варвара Александровна. Именно это мы и выясняем.

Марина отвернулась к столу, чтобы никто не увидел, насколько сильно её задела эта фраза. У них не было ничего общего. Она вообще не должна была здесь находиться. Но сейчас эти мысли были бесполезны. Арсеньев ещё несколько минут расспрашивал Жарова об аппарате, ключах и ночном доступе. Марина слушала и собирала сведения. Настоящая Варвара работала здесь не первый год. Была аккуратна. Не любила посторонних возле рабочего места. Закрывала дверь по ночам. Знала Жарова достаточно близко, чтобы он называл её Варей. Павел Елисеевич относился к ней раздражённо, но до сегодняшнего происшествия явно доверял.

Это уже было чем-то. Наконец Арсеньев отпустил техника. Жаров задержался у двери.

— Варя.

Она взглянула на него.

— Что?

Он собирался что-то сказать, но заметил жандарма и передумал.

— Потом.

— Ладно.

Он ушёл. Марина запомнила и это. Арсеньев закрыл журнал.

— На сегодня достаточно.

— Для кого?

— Для вас.

— А для вас?

— Для меня только начинается.

Павел Елисеевич оживился:

— Что делать с Варварой Александровной?

Вопрос прозвучал так, будто Марина была спорным багажом. Арсеньев взял перчатки.

— Станцию не покидать.

— Я и не собиралась.

— До особого распоряжения.

— Это уже звучит иначе.

— Так и задумано.

Марина посмотрела ему в лицо.

— Вы считаете меня виновной?

— Я считаю, что служебная телеграмма, изменившая маршрут важного вагона, была записана вашей рукой в вашем журнале во время вашего дежурства.

— Это не ответ.

— Другого у меня пока нет.

Он повторил слова Жарова почти тем же тоном. Марина не знала, сделал ли он это специально. Скорее всего, да.

— А несоответствие в порядке записей?

— Интересно.

— Только?

— Пока только интересно.

— Вы не думаете проверить, когда именно появилась строка?

— Уже думаю.

— Каким образом?

Арсеньев надел одну перчатку, затем вторую.

— Варвара Александровна, если я стану заранее рассказывать каждому человеку, которого проверяю, каким образом собираюсь это делать, моя служба станет значительно сложнее.

— А моя жизнь, напротив, сейчас могла бы стать проще.

— Не обещаю вам простоты.

Он направился к двери. Марина услышала собственный вопрос прежде, чем решила, стоит ли его задавать:

— Дмитрий Сергеевич.

Он остановился.

— Да?

— Если вы выясните, что запись внесена позже, это изменит ваше мнение?

— Я ещё не сообщил вам своего мнения.

— Вы прекрасно понимаете, о чём я.

Арсеньев повернулся полностью. Павел Елисеевич стоял между ними и явно чувствовал себя лишним.

— Хорошо, — сказал жандарм. — Если выяснится, что журнал изменяли после вашей смены, это существенно изменит направление расследования.

— А если во время?

— Тогда вам придётся объяснить гораздо больше.

Честно. Марина предпочитала неприятную честность утешительной неопределённости.

— Понятно.

Арсеньев взялся за ручку двери, но снова задержался.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— До моего возвращения ничего здесь не выбрасывайте, не уничтожайте и не переносите.

— Даже собственные вещи?

— Особенно собственные.

— Вы предполагаете, что среди них может оказаться доказательство?

— Я предполагаю, что сегодня лучше ничего не предполагать слишком уверенно.

Эта фраза ей понравилась больше, чем следовало.

— В этом у нас точно есть что-то общее, — сказала Марина.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Посмотрим.

Дверь закрылась. Павел Елисеевич дождался, пока шаги жандарма стихнут в коридоре, и повернулся к Марине.

— Я двадцать семь лет на железной дороге.

Она молчала.

— Двадцать семь, Варвара Александровна. И за всё это время у меня не было подобного безобразия.

— Полагаю, у меня тоже.

— Не дерзите.

— Я не дерзю. Я действительно надеюсь, что подобное со мной впервые.

Он сжал губы.

— До выяснения обстоятельств к аппарату не подходить.

— Тогда кто будет работать?

— Я вызвал Семёнова.

Ещё одно имя. Марина запомнила.

— Мои вещи я могу посмотреть?

Павел Елисеевич хотел возразить, но вспомнил слова Арсеньева.

— Ничего не уносить.

— Не буду.

— И из помещения не выходить без надобности.

— Вы тоже считаете меня виновной?

Он устало провёл ладонью по лицу. Впервые за всё утро в нём стало меньше начальника и больше человека.

— Я считаю, что этот вагон нельзя было потерять.

— Это не одно и то же.

— Для меня сейчас почти одно.

Он ушёл. Дверь осталась открытой. Марина сидела неподвижно, пока его шаги не растворились в общем шуме станции. Только теперь она позволила себе медленно выдохнуть. Один час назад — если вообще существовал смысл измерять произошедшее привычным временем — её самой большой проблемой был отчёт, который требовалось закончить к утру. Теперь был сентябрь 1899 года. Она находилась в теле неизвестной женщины. Исчез специальный вагон с государственными документами. Запись, изменившая его маршрут, сделана рукой этой женщины. Жандарм, который вёл расследование, запоминал каждую её оговорку.

А она понятия не имела, где живёт Варвара Соколова, есть ли у неё семья и что именно случилось с ней до того момента, когда Марина открыла глаза за этим столом. На миг стало по-настоящему страшно — без театральности, как от простого понимания: здесь не существовало ни одного человека, которому можно было сказать правду. Даже если кто-нибудь поверил бы, неизвестно, стало бы от этого лучше. Она посмотрела на дверь. Арсеньев велел ничего не переносить. Осматривать не запрещал. Марина придвинула к себе рабочие бумаги.

Если ей предстояло жить жизнью Варвары хотя бы ближайшие несколько часов, придётся узнать об этой женщине всё, что можно. Она начала с очевидного. В верхнем ящике лежали чистые бланки, несколько заточенных карандашей, моток тонкой бечёвки, коробочка с перьями и небольшой складной нож для бумаги. Всё было разложено аккуратно, почти педантично. Это соответствовало словам Жарова. Варвара любила порядок. Во втором ящике Марина обнаружила несколько квитанций, старые телеграфные формы и конверт без адреса. Внутри оказался лист с перечнем хозяйственных расходов: свечи, бумага, починка башмаков, плата за комнату. Полезно. Варвара, вероятно, снимала жильё.

Но адреса не было. Марина положила всё точно так, как нашла. Третий ящик выдвинулся тяжелее остальных. Она потянула сильнее и заметила на боковой стороне светлую полосу. Дерево там было истёрто заметнее, чем вокруг. Ящик открывали часто. Или не просто открывали. Марина выдвинула его до конца. Внутри лежали старые журнальные листы, два конверта, катушка ниток и маленькое зеркало. Она взяла зеркало. Из него смотрела незнакомая женщина.