100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

Помнила ли я Аленку Парамонову? Как же! Еще как помнила. Аленка Парамонова первая красавица и выпендрежница в школе была, дочь депутата района. Тонкая, светловолосая, с ямочками на щеках.

Короче, полная противоположность меня. Та самая, ради которой Латышев однажды принес на уроке физики полведра черемухи и положил на парту. На ее парту, разумеется. Не на мою.

Я тогда написала в дневнике: «Ненавижу черемуху». До сих пор не люблю.

— Да, что-то припоминаю, — сказала нейтрально.

— Пожили лет семь, не сложилось. Она в город уехала, говорят, замуж там снова вышла. А Сереженька здесь остался. В хозяйство ушел с головой, оно и понятно.

Мне было ничего непонятно. Но жутко интересно, что там у них не срослось.

Мы зашли в дом, пахло пирогами, деревом и немного лавандой, точно так же, как пятнадцать лет назад. Некоторые вещи умеют стоять на месте вопреки всему. Я опустила чемодан у дивана и выпрямилась.

Итак. Сергей Латышев. Разведен. Фермер. Поднимает деревню. В масле и пыли, но, судя по всему, не без смысла. Интересно, а дети у него есть? Наверно есть, как без них жить фермеру.

А ведь я думала, что все будет просто. Приехать, увидеть, убедиться, что жизнь меня вознаградила, а его — нет. Развернуться и уехать с закрытым гештальтом под мышкой.

Но жизнь, как обычно, не читала мой план.

— Любочка-булочка, — позвала бабушка из кухни. — Иди чай пить! Я пирогов напекла!

— Иду, — сказала.

И добавила тихо, только для себя:

— С черемухой, небось.

Глава 3

Проснулась и не открыла глаза.

Просто лежала и дышала. Медленно, без будильника, без мыслей про дедлайны, без ощущения, что кто-то невидимый держит меня за горло и шепчет: давай, вставай, опаздываешь, надо, должна, срочно.

Солнце грело щеку сквозь тюлевую занавеску. Где-то в листве азартно перекрикивались птицы. Во дворе у соседей прокукарекал петух, один раз, победно, как человек, который всегда прав.

Господи. Я выспалась. Не-ве-рю!

Последний раз это случилось, кажется, в карантин. В Москве я просыпалась в шесть сорок пять с ощущением, что меня всю ночь слегка пытали. Три года в рекламном агентстве на позиции креативного директора делают с человеком что-то необратимое.

Мозг перестает различать выходные и будни, тело живет на кофе и дедлайнах, а желудок... желудок однажды сказал свое веское слово в виде язвы, и я три недели ела протертые супы и возненавидела все острое.

Саша тогда сказал, что язва — это психосоматика от лишнего веса. Я тогда еще не знала, что психосоматика в нашей паре — это был он сам.

Но сейчас не об этом. Сейчас была тюль, птицы, петух, солнце, утро.

И еще был сон. Который приснился под утро и который я уже почти не помнила, но что-то в нем точно было. Кто-то. Руки. Голос. Что-то теплое и очень... убедительное. Лицо не сохранилось. Совсем.

Отлично. Значит, никого конкретного. Просто абстрактный мужчина. Бывает. Особенно, когда долго нет того самого мужика.

Потянулась, хрустнула всем, чем можно, и уставилась в потолок с его знакомыми трещинами. Они не изменились, та же трещина в углу, похожая на реку на карте. В детстве я придумывала, куда она течет.

За окном было тихо, по-настоящему тихо деревенской тишиной, в которой слышно все: и как кошка идет по крыше, и как за три дома калитка скрипнула. Не московская тишина в три ночи, пропитанная чужой тревогой сквозь стены. Другая тишина.

Может, психолог была права. Может мне действительно стоило вернуться…

Именно в эту секунду счастья и покоя со стороны дороги донеслось знакомое тарахтение. Сначала я решила, что это просто трактор. Мало ли тракторов в деревне. Деревня на то и деревня, техника, сельское хозяйство, все такое.

Но тарахтение приближалось, и в нем было что-то до невозможности конкретное.

Я знаю этот звук.

Трактор проехал прямо под окном. Медленно, уверенно, как хозяин положения. Я рывком села на кровати.

Настроение изменилось со скоростью лифта в высотке: было хорошее, стало — сложное. Потому что сразу вспомнилось все: авария, расстегнутая рубашка, голый торс, кубики пресса, масло на щеке, любопытство и интерес в глазах тракториста Латышева по совместительству фермера и деревенского благодетеля.

И злость, которую я так аккуратно сложила вечером в дальний угол, немедленно развернулась и заняла все пространство.

Гештальт, значит. Закрыть. Легко сказать.

Психолог Виктория Андреевна, дама с осанкой балерины и ценником за сеанс как у хорошего стоматолога, говорила примерно следующее: «Любовь Матвеевна, вы выстроили вокруг себя защитный панцирь. Вы успешны, независимы, иронична — и совершенно закрыты. Вам нужно вернуться туда, где все началось, и разобраться с тем, что вы так и не прожили».

Я тогда подумала: что значит «не прожила»? Я прожила все. Я прожила диеты с четырнадцати лет и до язвы. Я прожила три года с мужчиной, который считал мой вес личным оскорблением. Я прожила пятнадцать лет в городе, где строила карьеру вместо того, чтобы просто жить.

Прожила. До дыр.

Но вот, приехала снова в деревню.

Накинула халат, сунула ноги в тапки и вышла на кухню и там обнаружила картину, достойную отдельного полотна.

Симон сидел на кухонном стуле на подушке, которую бабуля, судя по всему, принесла специально. Перед ним стояла тарелка с блинчиками. Он ел блинчик со сметаной. Методично, с достоинством, глядя куда-то в окно с видом пса, у которого все в жизни сложилось.

Бабуля стояла рядом и смотрела на него с нежностью.

— Бабуль?

— А, проснулась! Садись, я тебе свеженьких испеку и чайку налью.

— Он не должен есть блинчики.

— Почему? Вкусные же.

— Потому что он собака.

Бабуля посмотрела на Симона, потом на меня, потом снова на Симона.

— Ну и что. Он маленький, ему надо.

Симон облизнулся и посмотрел на меня с видом, которого только что публично поддержали в споре.

Предатель.

Села за стол, бабуля поставила передо мной чай в большой кружке с петухами, именно такой, какой умеет делать только она и блинчики. Стопку. Высокую.

— Слышала трактор? — спросила я как бы между прочим, намазывая блин сметаной.

— Это Сереженька, поди, на поле едет. Он рано встает.

Ну на-до-же! Сережа рано встает.

— Угу.

— Хозяйство — это не офис, там к девяти не приходят, там до девяти уже все сделать надо.

Намек засчитан, бабуля.

— А у него... дети есть? — спросила, глядя в кружку.

Бабуля помолчала секунду, совсем чуть-чуть, и я поняла, что она ждала именно этого вопроса с не меньшим нетерпением, чем вчерашнего.

— Нет деток, — сказала она