100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

и вздохнула с такой печалью, будто это была ее личная трагедия. — Не случилось. С Аленкой пытались, не вышло. Она потом говорила, что это все нервы и деревня, а Сереженька... он молчал. Он вообще не очень говорит про такое. Но ходят слухи, что Аленка она сама не хотела, все в город рвалась.

Я медленно переварила это вместе с блинчиком.

Нет детей. Разведен. Один. Поднимает деревню и молчит про важное. Ничего общего с тем школьным красавчиком-задирой, который горланил на всю улицу про Жирного Зайца. Или есть что-то общее. Что-то я пока не вижу.

— Бабуль, — сказала, откладывая блин. — А он вообще изменился? Как человек?

Бабуля посмотрела на меня внимательно, по-хитрому, как умеют смотреть только очень старые и очень умные женщины.

— А ты сама посмотри, — сказала она просто. — Вот и узнаешь.

Симон доллакал сметану со дна тарелки и с чувством выполненного долга спрыгнул со стула.

Да. Деревня. Лето. Гештальт. Чувствую, будет интересно.

Глава 4

После завтрака и трех блинчиков, хотела два, но бабуля смотрела так, что стало четыре, я решила, что мне нужно озеро.

Не потому что соскучилась. Просто потому что психолог говорила про корни, а озеро Круглое и было одним из самых главных корней моего детства. Тихая вода, камыши, запах тины и лета.

Там я умела думать. Там, в общем-то, я умела быть собой до того, как это стало требовать усилий.

Надела желтый сарафан с открытыми плечами и вырезом, который в прошлом году я носила в Египте и производила эффект. Широкополую шляпу, которую купила там же. Взяла пляжную сумку, покрывало, книгу с названием: «Внутренний ребенок: путь к себе» весом как полкило надежды на лучшее.

Бабуля провожала меня с крыльца.

— Губки накрасила, — констатировала она с видом человека, который давно все понял, но молчал из деликатности. — А от комаров намазалась?

— Бабуль.

— Там у озера комары — звери. Они тебя с твоими губками съедят.

— Не съедят.

— Съедят, Любочка-булочка. Вот намажься и иди.

Прицепила Симона на поводок, вышла за калитку с достоинством человека, который принял решение и не намерен его пересматривать. Репеллент остался на дома на полке.

Комары — это мои проблемы. Главное — выглядеть хорошо.

К озеру вела знакомая тропинка через березовый перелесок. Симон бежал впереди, насколько позволял поводок, обнюхивал каждый куст с таким видом, будто проводил криминалистическую экспертизу.

— Вот смотри, — говорила я ему, пока мы шли. — Вот этот куст шиповника я знаю лет двадцать пять. Он тут всегда рос. И вон та кривая береза, видишь, мы с подружкой Танькой Серовой привязывали к ней скакалку и прыгали все лето. Танька уехала в Екатеринбург, вышла замуж, трое детей. Мы иногда переписываемся в Новый год.

Симон покосился на меня.

— Не осуждай. Жизнь расставляет людей туда, куда ей нужно.

Он потрусил дальше, явно не разделяя моей философии. Тропинка вывела к пригорку, и я остановилась.

Озеро было таким же. Именно таким — круглым, тихим, в зеленых берегах, с деревянным пирсом у дальнего края. Вода блестела, кувшинки плавали, стрекозы стрекотали, небо отражалось в воде.

Вот за этим я и приехала. Вот это. Е-ди-не-ни-е!

А потом вспомнила пирс и накатило совсем другое воспоминание.

Десятый класс, конец мая, первая настоящая жара. Я пришла сюда одна с книжкой, устроилась в кустах на берегу, и тут появились ребята, вся компания. С воплями, брызгами, хохотом. Прыгали с пирса наперегонки, кто дальше, кто эффектнее.

И Латышев прыгал в одних шортах. Уже загорелый, атлетичный, с этим своим смехом на весь берег. Я смотрела из кустов, как последний шпион, и думала, что красивее человека на свете нет. А потом он вылез из воды, увидел меня — и крикнул: «О, Жирный Заяц тоже загорать пришел! Только в воду не ныряй, волну поднимешь!»

Все заржали, я встала и ушла. Не побежала, а именно ушла, медленно, с достоинством, которое давалось мне тогда физически больно.

Пятнадцать лет прошло. А вот поди ж ты — помню до деталей.

Нашла хорошее место у воды, подальше от пирса, расстелила покрывало и села. Достала книгу, открыла на первой странице.

«Чтобы встретить себя настоящего, нужно перестать убегать».

Умно. Буду иметь в виду.

Симон улегся рядом, положил морду на лапы и закрыл глаза. Хорошая жизнь у этого пса — никаких гештальтов, никаких Латышевых. Только блинчики и солнце.

Прочитала страницу, потом вторую. На третьей поймала себя на том, что смотрю на воду и ни о чем не думаю впервые за долгое время. Это было почти неприятно. Мозг, привыкший к постоянной загрузке, нервно оглядывался в поисках задачи.

Расслабься, — сказала я себе. — Ты в отпуске. Ты у озера. У тебя нет дедлайнов. Никто не ждет от тебя концепцию к утру.

Симон вдруг поднял голову. Насторожился. Шерсть на загривке встала. А потом резко, громко, залаял совсем не по-светски.

Из-за кустов вышли двое. Мужчины — или, точнее, то, что бывает с мужчинами после ночи, проведенной с серьезными намерениями и бутылкой. Помятые, небритые, в майках с пятнами неустановленного происхождения. Шли нетвердо, но с той специфической уверенностью, которая бывает у людей без тормозов.

Первый был незнакомый. Второй...

Смотрела на второго и мучительно пыталась понять, где я его видела. Лицо смутно знакомое, но что-то не так. И тут мужчина заржал над шуткой друга, показывая зубы, точнее отсутствие некоторых. Верхнего левого клыка, его не было. Там конечно много еще каких зубов отсутствовало, но этого я точно знала не было давно.

И тут я вспомнила, одиннадцатый класс, драка после дискотеки. Серега Латышев тогда выбил этот зуб так быстро и точно, что все ахнуть не успели. Федул Гамов. Вот кто это был.

Федул Гамов — школьный хам второго эшелона, не такой красивый, как Латышев, но вдвое более противный. Из тех, кто издевается не потому что лидер, а потому что рядом с лидером и надо соответствовать.

— О! — сказал он и осклабился. — Девушка отдыхает. Красивая девушка.

Симон залаял громче.

— Молчи, крыса, — бросил Федул в сторону пса и снова посмотрел на меня. — Слушай, красавица, у тебя деньжат не найдется? Рублей пятьсот. До получки. Займи, а?

— Не найдется, — сказала и открыла книгу.

— Да ладно, не жмись. Явно не бедная, по шляпе видно.

— Тем более не дам.

Федул шагнул ближе. Второй маячил сзади, улыбался невпопад.

— Ты, подруга, не груби. Мы ж по-хорошему.

— Федул, — сказала спокойно. — Ты не узнаешь меня, но это не проблема. Уйди, пока мы оба делаем вид,