Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Быстро стемнело. Город погрузился в мрак и глухую непроницаемую тишину. Только черное небо там, где был кирпичный завод полыхало огромным заревом. Под окнами хаты как маятник, туда-сюда, туда-сюда замаячил высокий сутулый немец в насунутой на брови каске, с сигаретой во рту и автоматом на груди. И Марине слышно было, как вздрагивала земля под его тяжелыми шагами.

Глава III

Николай Радченко проснулся от холода. Все его исхудавшее толее тело стрясала дрожь. Зубы выбивали чечетку.

– Черт подери, – выругался он, ощупывая вокруг себя глинобитный пол сарая, превратившийся в жидкий клейкий студень, – дождь лупит.

Крыша гудела и вздрагивала под ударами ливня, сотрясалась под порывами ветра. Сверху капали крупные частые капли холодного октябрьского дождя. Николай лежал в луже, образовавшейся во вмятине пола. Он осторожно, чтобы не потревожить спящих товарищей выполз из лужи, отыскал наощупь сухое место, стянул с себя прилипшую к телу гимнастерку, выжал ее и опять натянул на себя. По телу пробежал озноб. Похлопав себя по плечам скрещенными руками, согревая тело, он проделал то же самое с брюками, растер окоченевшие ноги. С сожалением и бессильной злобой вспомнил свои новенькие яловые сапоги, которые стянул с его ног пьяный полицай в первый же день плена, с тех пор он топчет землю босиком. Непроницаемый мрак сарая изредка вспарывался проникавшимив в цели острыми лучами шаривших темноту прожекторов с угловых сторожевых вышек, после чего становилось еще темнее. Со всех сторон его окружало хриплое дыхание спящих людей, храп, бредовые вскрики и стоны раненых и Николаю казалось, что тьма шевелится и наползает на него. Дождь не прекращался. Николай сжался в комок, уронил в колени голову и стал ждать подъема и нового дня в этом страшном лагере, где каждую ночь в кирпичных сараях умирало несколько сотен человек, иногда, говорят, и больше тысячи. На пустыре за сараями растут и растут длинные бугры свежей копани, похожие на только что заложенные силосом ямы.

Война обрушилась на его голову как снег в жаркий летний день, будто дикий кошмарный сон приснился. На второй день войны им, курсантам, прицепили пили в петлицы по кубарю, присвоили звание младших лейтенантов и откомандировали в части на фронт, который накатывался с запада огненным валом. Он даже не добрался до своей дивизии, даже ни взвода, ни оружия не успел получить, даже ни разу не выстрелил по врагу и вот – в плену. Как мышь в мышеловке. Загнали как стадо баранов в кашару в загородку за колючую проволоку на территории бывшего кирпичного завода в огромные щелястые сараи с глинобитными полами, поставили на четырех угловых ках охранников с пулеметами и гноят заживо сотни тысяч. И гуляет, гуляет смерть вместе со сквозняками по сараям, и таскает, таскает каждое утро специальная команда скоченевшие трупы, и растут, растут бурты на пустыpe. Поговаривают, что уже свыше сорока пяти тысяч закопано там, в траншеях.

Самое страшное, потрясающее в том, что случилось с Николаем Радченко и сотнями тысяч, миллионами его товарищей, оказавшихся в плену у немцев, было то, что человек вдруг перестал быть человеком, а был превращен в совершенно бесправного ходячего, двигающегося робота, беспрекословно и автоматически выполняющего все команды своего палача и истязателя с густой и волнистой бородой до пояса, начальника лагерной полиции, месяц назад командововшего дивизией Красной армии. И ни Николай Радченко, ни его товарищи, гибнувшие ежедневно тысячами в Хорольском лагере и сотнях, тысячах подобных лагерей не знали, что они преданы отцом народов с именем которого они бросались в атаки и умирали, не знали, что еще шестнадцатого августа Сталиным был подписан приказ номер 270, в котором все военнопленные, четыре с половиной миллиона человек объявлялись предателями родины и изменниками, были никем и ничем не защищены и отданы на полное уничтожение врагу. Такого история человечества еще не знала. И среди этих преданных миллионов русских людей был, и родной сын Сталина Яков Джугашвилли – офицер-артиллерист.

До Николая донесся знакомый с раннего детства щекочущий и приятный запах кизячного дымка, напомнивший о тепле родной хаты.

"Боже мой! – встрепенувшись подумал он, – ведь вот так умру здесь от холода и голода в родном городе, в пятистах шагах от родной хаты, и никто никогда не узнает, что на пустыре за кирпичным заводом окончил я свой земной путь на двадцатом году жизни. И как оказывается все просто и страшно. Недавно казалось, что впереди у тебя целая вечность, ты молод, бодр, здоров, что умирает кто-то слабый и древний, что тебя это не касается, ты можешь задирать нос, смотреть свысока на окружающих, а на поверку оказалось, что человек хрупок и беззащитен как богемское стекло, стоит прикоснуться чем-то твердым или уронить – и разбился вдребезги, остались одни осколки, и никак и ничем и никогда их уже не склеить…"

И Николаю от этих мыслей стало не по себе.

"И ни мать, ни отец, ни друзья, ни Марина никогда не узнают, – думал он с содроганием, – что я, Николай Радченко, девятнадцати с половиной лет от роду забыт в землю на пустыре за кирпичным заводом, где в детстве пас корову Лысуху, смотрел, лежа на спине, на пушистые облачка, медленно пльывущие по голубому небу и думал о красоте и бесконечности жизни на земле"

Николай любил скрытной и нежной любовью свой тихий патриархальный городок, любил его широкие улицы, заросшие спорышом, конским щавелем и его окруженные вишневыми садочками белые хатки, гнездо куриной слепотой, аиста на соломенной крыше их старой клуни, криницу в глубине двора со скрипучим журавлем, любил свою старую дедовскую хату с теплыми зимой и прохладными в июльский зной комнатками. Любил свой небольшой и нарядный сад, в пору весеннего цветения окутанный бело-розовым дымом, и в пору плодоношения, когда ветви яблонь и груш прогибались от обилия плодов, любил в позднюю осеннюю пору, когда сад стоял голым и мокрым, и своим сиротливым видом навевал в детскую и онолескую душу смутную еще грусть о земного, бренности и обреченности. Все это была его скоротечности всего родина. И вот сейчас, сидя на глинобитном холодном полу сарая кирпичного завода, тоже очень памятного ему, он мучительно думал о том, как же так могло случиться, что он в своем родном городе стал пленником, лекит в умирающими от голода и холода тысячами своих товарищей, битком набитом oy вчерашних солдат и командиров непобедимой Красной армии и покорно, обреченно ждет смерти, а совсем рядом, в пятистах шагах от сарая его дом, его