Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

мать, Марина, весь его родной город. Он вспомнил, как часто ездил на велосипеде мимо этих кирпичных сараев в Гадяч к своей тетке и когда возвращался, то еще издалека ловил взглядом столетнии осокорь, стоявший посредине кирпичного завода и сердце его ликовало и ноги веселее крутили педали: виден осокорь, значит, я уже дома. И весело проезжал по пухлой дорожной пыли мимо длинных почерневших от времени досчатых сараев, где сушились кирпичи.

Течение невеселых мыслей Николая оборвал натужный дребезжащий скрип широких ворот сарая со скребущими землю осевшими от времени тесинами. И хриплый голос унтер-офицера появившегося в их проеме.

– Ауфштеен! Аллес поверка! Бистро, едрена Кузькина мать!

За воротами, образовав узкий проход, уже стояли полицаи с дубинками и с ухмылкой смотрели в черную дыру сарая, ожидая первых выбежавших, чтобы потешиться и погреть себя, лупцуя бегущих увесистыми дубинами. Эта дикая процедура официально входила в распорядок жизни лагеря. Из ворот как стадо овец из кашары хлынула, толкая друг друга, наступая на ноги и спотыкаясь обезумевшая толпа. Удары дубинками сыпались на головы и спины слева, и справа и каждый норовил попасть в средину, чтобы ударов досталось поменьше. Выбежавшие быстро строились на пустыре на утренною поверку. Перед строем, заложив руки назад, уже расхаживал вразвалочку Борода и кустились полицейские. Контуженный на фронте унтер-офицер флегматично посасывал трубку и закатывая на лоб глаза, часто дергал головой и поводил как гусак кадыкастой длинной шеей.

Радченко пытается спрятать за стоявшим впереди заросшим до глаз рыжей щетиной пленным свои босые, обернутые тряпьем ноги, чтобы не получить от Бороды в очередной раз по зубам, но это ему не удается. Борода уже заметил непорядок и приближался как тигр к добыче.

– Почему босиком? Пропил, сукин сын и ботинки и обмотки?

– Полицай снял сапоги. Яловые.

– Молчать! Яловые? Ты что командир?

– С убитого снял.

– Молчать! Больше снимать не будешь.

Короткий удар. Николай гыкнул широко раскрытым ртом и повалился как с воза сной. Товарищи подхватили его под руки. Но Борода уже шел дальше сверля глазами строй.

Новый день в Хорольском лагере начался.

Глава

IV

Лагерь стоит на поверке долго. С мутного низкого неба сеется и сеется мжичка. Мечется сырой ветер. А из сарая выносят и выносят уже безучастных ко всему мертвых, складывают как дрова в поленницу в западном углу лагеря, там есть выход на пустырь, к траншее, туда уже проторена исклеванная каблуками пятнистая оспяная дорога. Туда по этой дороге смерти с наступлением темноты отнесут и отвезут на тощей кляче запряженной в арбу, этих, уложенных в поленницу, сбросят как собак в траншею и зароют. Днем не хоронят, пустырь как на ладошке виден окрест издалека и то, что происходит в лагере пытаются держать в тайне. Зло и сурово супятся брови, мутнеют взгляды, провожающие жертвы в последний путь. И каждый думает о том, когда наступит его черед. А в том, что этот черед наступит – никто не сомневается и не питает никаких надежд на спасение.

Чудес не бывает.

Борода долго и тупо смотрит на застывшую колонну, подходит к шеренге и сплюнув вонючую немецкую сигарету, бросает в лицо высокому большерукому солдату в обмотках и рваных, с отставшей подошвой ботинках.

– Как стоишь, скотина? Чего чавками ворочаешь? Как на меня смотришь? Я что должен тебе что-то? А? Должник я твой, спрашиваю?

– Никак нет, господин начальник полиции, вы мне ничего не должны, даже понюшки табаку.

– Молчать!

– Не вспрашивайте, то и буду молчать…

Борода, посмотрев на огромные, поросшие рыжей щетиной лапищи солдата сплевывает и идет дальше, презрительно и зло посматривая на строй. Останавливается против высокого по форме затянутого ремнем, еще не утратившего военную выправку лейтенанта, в петлицах его сверкали эмалью два кубаря.

– Отвоевался, лейтенант, сукин сын, предатель родины.

– Пока отвоевался, товарищ генерал, так же, как и вы отвоевались. Но родину не предавал и в лакеи к фашистам не пошел и не пойду.

– Поговори у меня!

– Не трогайте, то и говорить не стану. Не велика охота говорить с вами на пустое брюхо. Приказали бы лучше хоть кипятку солдатам дать.

– Это кто солдаты?

– А все солдаты, – лейтенант повернул голову влево и вправо, оглядывая колонну, – все солдаты кроме продавшихся врагу полицаев.

Кожа на его скуластом лице была нездорово, желто-восковой, иссеченной на висках мелкими и прямыми густо натянутыми как струны морщинами, но на запавших щеках кожа была еще гладкой.

– С кем разговариваешь, подлец?

– С продажным генералом. С подонком.

Борода побагровел, глаза налились кровью, губы задрожали. Он задыхался, словно его душили. Подступив вплотную к лейтенанту, он не размахиваясь, коротким сильным ударом ткнул лейтенанту в зубы. Он даже не пошатнулся, только сплюнул кровяным плевком и выплюнул зуб.

– Не умеете, господин начальник полиции, драться хоть, и борода у вас ниже пупа. Не так бьют.

И не успели подбежать полицейские, как лейтенант сильным натренированным ударом левой руки под ложечку, а правой в скулу бросил Бороду наземь. Среди полицейских произошло замешательство, они кинулись поднимать своего начальника, но он тяжело дышал как выброшенный на горячий песок карась, ползал на четвереньках, но подняться на ноги долго не мог, а стоя на коленях харкал кровью и зубами.

Строй замер как деревья перед грозой. Все понимали, что произошло нечто из ряда вон выходящее: Борода ползает и выплевывает зубы. Сейчас начнется.

"Этого хорошо обучили драться, – подумал Радченко, впившись взглядом в лейтенанта и стараясь получше разглядеть его лицо, – этот, видать, крепко воевал…"

– Братцы! – крикнул лейтенант, – запомните мое имя. Я – Федор Сении, туляк, из восьмой воздушно-десантной бригады, может кто уцелеет, то скажете, где и как. Прощайте, братцы!

К нему подбежали полицаи. Он отбросил метров на шесть от себя одного, второго, третьего. Здоровые мордастые парни летели от него как футбольные мячи. Унтер-офицер, сильнее обычного дергая шеей, трясущейся рукой расстегивал кобуру, на вышке дважды гавкнул короткими очередями пулемет. Пули просвистели над головами. Федор Сенин выбежал из строя, разметывая руками и ногами наседавших полицейских. Но схватка длилась недолго. Полицаи насели со всех сторон, повисли у него на руках, сбили Сенина на землю, начали бить и топтать ногами.

– Не убивать! Не убивать! – кричал Борода, поднявшийся на ноги. – Мне он нужен живой.

Но унтер-офицер не понимал русского языка, он подбежал к укрывающему руками лицо Сенину и дважды выстрелил в голову.

– Молодец унтер, вырвалось у кого-то позади Радченко, – спас геройского парня от пыток и смерти мучительной и долгой…

Небо на востоке было багрово-сизым от