Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

– Архиглавнейшее, – напутствовал т. Хохряков, – чтоб несознанки не было. Что буржуй к стенке пойдет, это как два пальца обоссать, а вот ты, т. Красной, должен так обустроить, чтоб тот все признал. Не так главное, с кем и что супротив народной власти замышлял, как куда эта контрреволюционная гнида заховала свое золотишко. Нажито-то оно путем бессовестной эксплуатации рабочего класса и трудового крестьянства. Будешь в этом начоперо т. Малышеву помогать. Чтоб он допрос вел, а ты воздействовал. Уж потом третьего дня т. Красному рассказали про почин пользования бабским полом. Заявилась к т. Малышеву буржуйка за своего любимого папаню просить, да за краля, чтоб выпустили. А папаню только что к Духонину отправили, но буржуйка об сем не ведала. Зато суженого попоздней взяли, не успели еще туда ж. Только засобирался т. Малышев к протокольному допросу приступить, как буржуйка вскочила и без спросу заголяться стала. Тогда еще пригожая она была, это уже потом ее в ГубЧК до страхолюдины обработали. Заголилась и, мол, возьмите меня, а папанечку с женишочком отпустите. Ну, т. Малышев, не будь дураком, прямо на столе буржуйку оприходовал, но пояснил, что за двоих контрреволюционеров ей еще придется с недельку-две не токмо срамом своим, что само собой, но и за Ундервудом в приемной отработать. По несекретным документам, конечно. Но не просто так, а что ее одежка в порядке рабоче-крестьянского залога у т. Малышева останется, а самой надлежит работать исключительно в натуральном виде и без никакого накида. Чтоб не токмо чекисты без помех каких в любой момент времени могли ее по прямейшему бабьему назначению употребить, но и кто в чеку придет, чтоб каждому понятно стало, как прошения подавать положено. Буржуйка та заартачилась спервоначалу. Не так от чекистского пользования, поскольку уже употребленная стояла и по ляжкам малышевская молофья стекала. А более, что при всем народе бабскими своими прелестями ядреными сверкать будет. Говорит, что как знакомые ее так узреют, то срам до конца дней. Но т. Малышев тогда ей продыху не дал. Сказал, что конец дней не за горами, если артачиться будет, и все в том же виде пинками на улицу, да за руку к решетке у входа возле часового ее пристегнул. Еще когда по коридорам он ее гнал, то от взглядов вся зажималась-прикрывалась, а у выхода вовсе вся скукожилась. Да и то сказать – Воскресенский прошпект-то не самое безлюдное место в Буржске. Как ни закройся или отвернись, все одно телеса сверкают. Да мало того. В марте дело было, но морозец потрескивал, все в тулупах, а ей голяком, да босиком. Как ни кинь, а долго живой не простоишь.

У часового челюсть аж отвисла, но виду не подал – знал поди, к какому заведению прикомандирован. Верно понял, как оно и есть – что мамзеля наказанная за грехи супротив народной власти, и что положено ей тут перед публикой покрасоваться. Как т. Малышев к себе ушел, то к себе развернул, осмотрел да прикладом ее груди поболтал, а на большее не решился – место такое, что чуть чего, сохрани Господь, не ты будешь охранять, а тебя. Послед буржуйку так развернул, чтоб она задницей в решетку уперлась, а весь передок к улице. Да в бок еще штыком несильно кольнул – свободную руку, мол, по швам, раз уж такое наказание вышло. Вся от холода дрожит, с ноги на ногу переминается, однако спервоначалу не посинела еще. Красная стоит, хнычет, глаза зажмурила, с-под них слезы ручьем.

Сперва токмо прохожие приостанавливались, которые завсегда этот дом чуть не бегом норовили прошмыгнуть. Вслед аж извозчики притормаживать стали, а в оконцовку, как на грех, пацанята ниоткуда объявились. Столпились кружком, а поближе подойти трусят: то на нее зыркают, то на солдата с винтовкой опасливо – ну, как пальнет? Сам же часовой думу думает: навроде спектаклю тут непогоже устраивать, а если иначе глянуть – так ведь сам т. Малышев ее тут приковал, как для цирка нарочно. Да и пацанва ж не во внутрь самой чеки намылилась, чтоб ее сгонять. К тому ж в любопытство, каково буржуйке придется, как они вплотную будут, и что им в головки стукнет. Потому как бы строго нахмурился, а сам старшому подморгнул и на нее глазом показал: мол, вперед и «ура». Приблизились. Старшой, на вид лет 13-14, варежку скинул и осторожно пальцем ей в пузо тыкнул, а сам на солдатика косится: ну, как шуганет сейчас дядя-часовой, али пуще – за ухо схватит. Нет, с той стороны порядок, а вот барышня встрепенулась, глаза распахнула, шипит на них, как змеюка подколодная, любопытную руку отпихнула, по щеке старшому съездила, да еще ногами пинаться удумала. Часовой от того тоже встрепенулся, что такая спектакля бесплатная пропадает: – Цыц, буржуйское отродье! Чтоб не противилась, как тебя пролетарьят будущий изучает, в чем твое нутро контрреволюционное от них отлично! – и вдругорядь штыком ей в зад колет.

Вот ведь чутье какое народное у солдатика! Не знал ничего про ейного папаню, а прямо в точку с буржуйским отродьем попал!

Буржуйка присмирнела тотчас, а пацанва наоборот, поддержку почуяла. Потому уж не одного старшого руки по ней гулять принялись, а всей оравы. Живот охаживают, что пупырками с морозу покрылся, зад, титьки с твердокаменными сосцами само собой. Барышня отстраниться хоть пытается, но слабо – о солдатском штыке помнит. Тут еще старшой меж ног ей пальцы запузырил, а там еще от т. Малышева много добра осталось, вот и попачкался. Выдернул руку, та вся блестит, с нее капли падают и, до тротуара не долетев, замерзают напрочь. Руку тогда встряхнул, до головы ейной дотянулся и об волосья буржуйские вытер, а опосля – пощечиной расквитался. Как буржуйка от пощечины глаза распахнула, один из младших встрял: – Я ее знаю. Дочка Альсандр Константиныча, наискось от нас, с Пестеревского. Его давеча зааресовывать приезжали…

Буржуйка от бессильства ревмя ревет, пацанва ейные контрреволюционные прелести щипает, прохожие сторонкой обходят, но оглядываются ошеломительно, часовой хмылится, а из окон чекисты на всю эту картинку любуются. Незнамо, чем бы дальше закончилось, да т. Малышев сжалился в доброту своего горячего сердца и холодных рук. Вышел из двери, пролетарьят будущий шуганул, солдатику крысю скорчил, а сам к буржуйке:

– Довольная? За