Повесть о настоящем архичеловеке - Марк Десадов

Ундервуд голяком сядешь? Без отказу чтоб? Сквозь слезы кивает, она уж на все согласная стала опосля такого морозища да позорища. Как в приемной перед Ундервудом устроилась, то спервоначалу ее т. Хохряков на сугрев вызвал в свой кабинет, фанерной перегородкой выгороженный от того коридора, где весь народ вызванный кучковался. Так т. Хохряков звучно ее оприходовал, что как коленом под зад выпроводил, не знала, как спрятаться от людских глаз, которые на нее дружно уставились.

Отправку хахеля к Духонину притормозили, раз такое дело. Зато второго дня им очную ставку устроили. Как наскрозь секретарского закоулка буржуя этого проводили под конвоем к т. Малышеву, то тот аж присел с перепугу, как свою там в таком виде узрел. Да еще с фонарем под глазом, приключившимся, как она свой зад кому плохо подставила – не расслабилась, как по уставу положено. А что титьки с ляжками все в синяках от щипков, да зад порото-полосатый, это краль спервоначалу и разглядеть не успел. Мамзеля вроде как вскинулась радостно, а потом о своем виде вспомнила, побагровела и чуть под стол не забралась, как Ундервудом загородиться не получилось. Опосля, как к т. Малышеву с дюжину чекистского народа подтянулось, конвойные тож, ее вызывают. Входит как буряк ошкуренный, глаза в пол, бумагами свои буржуйские прелести прикрывает, вроде как скромница. И по виду – вроде как никто в ГубЧК ее и не охальствовал никогда.

Поскольку тут сам т. Хохряков был, он собственноручно и взял командование на себя. Говорит, мол, положь документы на стол и покажь, как ты с твойным хахелем амуры крутишь. Та из себя морду корчит, будто не понимает, а раз так, то т. Хохряков со всей рабоче-крестьянской прямотой:

– Штаны с него скидай, дура. Не видишь, что сам не могет, коль у него руки за спину перевязаны? И в позу! Если полюбиться сподобитесь, а мы ваши шуры-муры одобрим, считай – свободны досрочно.

Он типа «права не имеете», она чего-то мямлит, мол, никогда с ним еще, а т. Малышев за титьку ее схватил, по сторонам дергает и, ответствуя, гогочет, что зато тут со всеми, да по всем таким правам. И чтоб ваньку не валяла, а к делу приступала, поскольку все тут собрались, важнейший участок работы с буржуями оголив, и что времени нету рассусоливаться с такими контрреволюционными гнидами, как они. За три дня-то приноровилась мамзеля мужские портки расхристывать, потому справилась без затруднений всяких. Лишь вот ейный ненаглядный буржуйскими достоинствами ее не порадовал – висит у него, будто неживой совсем. Даже скукожился от хохота чекистского и взглядов пролетарских. С того никакого такого движения на подъем и не наблюдается вовсе. Как ей тут науку преподали, пальчиками поддрачивать стала, и ртом было туда потянулась, но т. Хохряков самолично это дело пресек и командирским голосом команду подал, чтоб в позу враз встала.

Эту науку буржуйка тож прошла. Потому как некогда было работящему люду рассусоливаться, ее порой на столе оприходовали, куда она по первому кивку должна была спиной опрокидываться, задницу приспускать, да ноги к потолку задирать. А чаще, как совсем времени не было, так в позу – просто ляжки расставить, нагнуться, а бабские прелести в нужном направлении выпятить. Так и нонче проделала, дело-то привычное. Только не в сторону чекиста какого выпятила, а к кралю свойному. Выпятила, значит, и пододвигается, ему в мотню тычется. Тот-то может и рад бы с ей заняться, коль и вправду по-первой, но ежели тряпка меж ног болтается, то ее ж никак не втыкнешь. Уж барышня по мотне елозит-елозит, а толку чуть.

Чекисты пролетарские шуточки отпускают, в какое такое место вставлять природой положено, и что надо иметь что вставить, а ежели не имеется, то и не вставится. Токмо все одно – не помогает, окромя как с тех прибауток буржуи вдвоем дружно багровеют. Как отсмеялись, то т. Хохряков ей приказывает, чтоб, раз ейный миленок малахольный такой, то чтоб развернулась, за хахеля своего схватилась, а употребиловку в чекистскую сторону оттопырила. А тому добавляет, чтоб смотрел и учился, как оно у простого народа баб оприходовать получается.

Сам т. Хохряков не захотел пример показать, потому как уже спользовал и из самоличного кабинета ее выпроводил, а послед за ним и т. Малышев тож. Спервоначалу конвою кивнули. Те рассупонились живехонько, и пошла карусель. Буржуйка за колени свойного суженого вцепилась, да так и мотается совместно с ним под толчками, что ей под филейную часть дрыгают. Женишок этот спервоначалу зажмурился, но как мамзель от сотрясений по его мотне волосней елозить стала, да пару раз туда мордой лица тыкнулась, то глаза приоткрыл. Достоинство тож не на тряпку уж стало смахивать, а надыбиться сподобилось.

Как чекисты на такое усмехаться стали и шуточки отпускать, то т. Хохряков к женишку этому не поленился обратиться, что, мол, если хочешь любовь вашу буржуйскую показать, то так и быть. Но только тогда проси. А эта контрреволюционная гнида, дурак дураком, отвернулся и молчит гордо. Однако орган его выдает – налился, с-под залупы вылез, чуть не в потолок смотрит, и подергивается еще. Но уж как очередной чекистский кавалер руками в зад ей впился, зарычал победно и с закатившимися глазами начал в нее свое революционное семя заливать, то буржуй ейный уж не выдержал. Сподобился, наконец, т. Хохрякову говорить, хоть тихо и с хрипами: – Господин начальник, прошу, чтоб я. Как вы сказали. А т. Хохряков ему ответствует, что господа нонче пролетарской революцией отменены, а обращаться к нему надлежит не иначе как «гражданин начальник ГубЧК». И добавляет, чтоб тот со всей прямотой громко свою просьбу объяснил. Ну, тому деваться некуда, раз такое дело. Уточняет:

– Гражданин начальник ГубЧК, прошу, чтоб мне вы позволили полюбиться. Тогда т. Хохряков карусель прервал, хоть еще были желающие. Но уж зело любопытно ему стало, как женишок свою суженую при всем честном народе охальствовать станет. Потому на стол спиной со связанными руками его уложил, а мамзеле приказал над ним на коленки встать, да сверху прыгать, причем к нему задом повертясь, а к публике передом для лучшего обозрения, как корень контрреволюционный будет в ней входить-выходить. На стол буржуйка взгромоздилась как велено было, рукой елдак своего суженого в себя затыкнула, да запрыгала. А т. Хохряков тогда еще приказал, чтоб колени поширше развела, дабы понятно было, на самом деле любится парочка, или только притворство сплошное. Как она