Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

«Проклятье, Роман. Что я тебе сделал плохого? И самое главное — какого черта я вообще на это согласился?»

Глава 2. Марк

Несколькими днями ранее

Москва шумит так, будто пытается перекричать сама себя. Я выхожу из банка после бессмысленной встречи с кредиторами и тут же попадаю в засаду.

— Марк Власов!

— Сюда посмотрите!

— Прокомментируйте информацию об утечке данных!

— Правда ли, что ваши роботы передавали персональные сведения?

Воздух сжимается. Голоса наваливаются со всех сторон, физически ощутимые, как толчея в метро. Кто-то задевает меня плечом. Кто-то тычет объективом камеры так близко, что я вижу свое искаженное отражение в стекле — бледное, с напряженной линией рта.

— Без комментариев, — выдавливаю я автоматически. Голос звучит хрипло, будто это говорю не я, а мой давно неиспользуемый внутренний автопилот.

— Акции компании падают уже третий день!

— Вас вызывали на проверку?

— Это правда, что в коде обнаружена уязвимость?

— Ваши роботы шпионили?

Я медленно поворачиваю голову к последнему вопрошающему. Улыбаюсь. Но это не улыбка, это оскал, отполированный до блеска на дорогих тренингах. Спокойствие, уверенность, контроль. Маска, которая сейчас трещит по всем швам, потому что под ней чистая, животная паника, потому что сейчас — ни черта нет никакого контроля.

Охранники, огромные и молчаливые, словно ледоколы, расталкивают людскую массу. Ладонь одного из них упирается мне в спину, грубо подталкивая к черному кузову машины. Дверь захлопывается, отсекая какофонию. Внутри гробовая тишина, которую тут же разрывает на части бешеная вибрация телефона в кармане. Он бьется о бедро, как птица в клетке.

Юрист. PR. Совет директоров. Мама. Ладонь, сжимающая аппарат, влажная. Я гашу вызов матери большим пальцем, чувствуя знакомый, тошнотворный укол вины где-то под ложечкой.

— Домой? — спрашивает водитель, глядя в зеркало.

— Нет, — отвечаю я после слишком долгой паузы. Горло пересохло. — В офис.

Офис встречает меня как лазарет после эпидемии. Звуки приглушены, люди перемещаются бесшумно, на цыпочках. Они улыбаются, но уголки губ подрагивают. Они смотрят куда угодно — на мониторы, в окна, на кончики своих ботинок, — только не на меня. Как будто я не босс, а нулевой пациент, разносящий заразу.

На гигантской смарт-панели в переговорной отображен график. Красная линия, точная и безжалостная, как порез, уходит вниз.

— Это паника, — говорю я, и мои слова падают в мертвую тишину комнаты. — Временный спад.

Пиар-директор, Елена, женщина с уставшим лицом, осторожно кашляет.

— Марк, СМИ раскручивают историю. Им нужен… персонаж. Скандал. Пока инженеры не залатают дыру… вам лучше дистанцироваться.

Я смотрю на них на всех. На лица, которые знаю годами. На Елену из PR, которая когда-то защитила компанию от первого серьезного скандала ценой двух бессонных ночей. На Сергея, финансового директора, который пришел ко мне из крошечного стартапа и вырос вместе с «КиберВосторг».

И сейчас я вижу в их глазах страх за компанию, которую мы строили вместе. Страх за свои семьи. И, да, страх за меня.

Елена первая находит в себе силы посмотреть мне прямо в глаза.

— Марк, — говорит она тихо, но четко. — Ты горишь на радаре. Каждое твое слово, каждый выход — это новый информационный повод. Пока технари не починят софт… тебя просто съедят. Нам нужна пауза. Тебе, чтобы отдышаться. Им — чтобы работать без камер в окне.

Сергей кивает, глядя в стол.

— Акции упадут еще на пару дней, это неизбежно. Но если мы уберем из уравнения «персону», шумиха начнет затихать. Юристы говорят, что у нас есть две-три недели, чтобы все исправить и выйти с официальным опровержением. Но для этого… для этого тебе не надо быть в эпицентре.

Я превратился в мишень. И это бьёт больнее, чем если бы они меня ненавидели.

— Вы предлагаете мне… спрятаться? — медленно произношу я, и в голосе слышится металлический отзвук.

— Мы предлагаем временно снизить… градус, — поправляет финансовый директор, избегая моего взгляда. — Ваше присутствие в медиаполе только подливает масла.

В этот момент телефон снова начинает свой безумный танец. Я бросаю на него взгляд, готовый швырнуть его в стену. И замираю.

На экране — имя: «РОМА ЯКУТ».

Мой институтский друг из нашего Круга шести — компании, с которой мы когда-то делили общагу, дешевый кофе и уверенность, что весь мир нам по плечу.

Роман после выпуска поехал «на годик» в Якутск, хотел набраться опыта, посмотреть страну, поработать в поле. И, как это обычно бывает с самыми странными решениями, именно оно оказалось самым правильным. Он там остался.

Сначала — начальником участка. Потом — руководителем. Потом — владельцем. Сейчас половина района работает на его предприятие, а его мир — это не падающие графики, а тракторы, олени и люди, которые не смотрят новости.

С тех пор он не Роман. Он — Якут.

Я принимаю вызов, отвернувшись от своих бледных директоров.

На экране возникает его спокойное, уверенное лицо. За его спиной не стекло и бетон, а массивные деревянные стены, полка с книгами в потертых переплетах и массивная настольная лампа, отбрасывающая тёплый круг света на разложенные бумаги.

— Ну что, столичная звезда, — раздается его глуховатый, узнаваемый голос. — Еще дышишь или уже разорвали?

— Пока на плаву, — выдавливаю я, и губы сами растягиваются в первую за день настоящую, усталую ухмылку. — Но, если еще один журналист спросит про шпионаж, я, пожалуй, соглашусь. Хотя бы для разнообразия.

Он громко смеется. Как человек, у которого сейчас нет ни журналистов, ни инвесторов, а за окном не мегаполис, а несколько тысяч гектаров своей земли.

— Слушай, а ты чего дергаешься-то? — спрашивает он просто, будто речь о починке забора.

— Потому что тут ад, Ром! — голос срывается, и я понижаю тон, отходя в угол. — Меня снимают из-за каждого куста. Каждый чих — в заголовках. Мне нельзя высунуть нос.

Он молча смотрит на меня с экрана, и в его взгляде нет ни паники, ни осуждения. Только внимательное, немного ироничное изучение. Затем пожимает