Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б - Елена Львова

— Ну так исчезни.

— Куда?! — почти срываюсь я. — На Мальдивы? Меня и там через два часа найдут!

— Ко мне, — говорит он, как о чем-то само собой разумеющемся. — Поживи в моем доме. Воздух сменишь. Отдохнешь.

Я моргаю. Мозг, заваленный юридическими сводками и котировками акций, отказывается обрабатывать эту информацию.

— У… тебя? На краю географии? Якут, у меня тут компания к дну идет!

— Вот потому и надо, — его логика железобетонна и неопровержима. — Пара недель. Твои технари дыру залатают, а журналисты на нового дурака переключатся. А я как раз в Москву собираюсь на выставку. Поживу у тебя.

Я смотрю на его спокойное лицо на экране. Потом на свою команду, которая уже шепчется у графиков, не глядя на меня. Чувствую, как под ребрами сжимается холодный, тугой ком. Это единственный выход, который не выглядит полным поражением.

— Ты предлагаешь… поменяться жизнями? — уточняю я, и в голове уже проносится абсурдная картинка: я в ушанке, он в моем смокинге.

— А что? — он снова пожимает плечами. — У меня тишина. И тебя там точно никто не найдет. Разве что медведи, но они поспокойнее твоих журналистов будут.

— Ты сумасшедший.

Я смотрю в окно. Внизу снова толпа. Камеры. Вспышки. Телефон снова вибрирует.

Я закрываю глаза. Веки тяжелые, будто отлиты из свинца. За ними пляшут красные линии графиков и вспышки фотокамер. А потом образ: бескрайняя белая тишина. Ни вопросов, ни упреков. Никого.

Делаю глубокий, дрожащий вдох. — Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Остается только эта безумная соломинка. — Две недели. Просто переждать. Я… подумаю.

На экране Роман широко и по-доброму улыбается. — Долго не думай. Завтра отзвонись, все подробно обсудим.

Связь обрывается. Экран гаснет, оставляя меня с моими негромкими, избегающими взгляда сотрудниками.

Глава 3. Наталья

Снег под ногами поет тонким, высоким, стеклянным звуком, который говорит: хозяйка здесь зима, и она не прощает ошибок. Я иду твердо, привычно, не обращая внимания на завывание пурги за воротником. Фонарь в руке выхватывает из белой мглы очертания фермы, а в голове уже выстраивается план. Сообщение от дежурного было коротким и тревожным: «Важенка номер 43. Затяжные роды. Не выходит».

В загоне пахнет снегом, дыханием животных и страхом. Самка лежит на подстилке, ее бока ходят ходуном от схваток. Глаза, темные и мокрые, смотрят в пустоту. Помощник, Семен, мечется рядом, разводя руками.

— Второй час так, — говорит Семен, переминаясь с ноги на ногу. — Не идет. Может, подождем?

— Или начальству звонить? — предлагает кто-то.

— А вдруг сама разродится?..

Я опускаюсь рядом на корточки, не слушая. Спокойно, без суеты провожу ладонью по теплому боку животного.

— Не разродится, — говорю я. — Плод неправильно лежит.

Мужики переглядываются.

— Так… что делать-то?

— Воды теплой. Чистой. Быстро, — мой голос звучит не громко, но Семен замирает. — И инструменты. Стерилизатор. Лидокаин. Шовный материал.

Сбрасываю тяжелую доху, натягиваю поверх свитера прорезиненный фартук, тонкие латексные перчатки. Движения быстрые, точные, без суеты.

— Держите голову. Спокойно. Не давите.

Олениха дергается сильнее, бьет копытом по насту. Я наклоняюсь ближе.

— Тише, девочка… — говорю я тихо. — Сейчас.

Кесарево в полевых условиях — не геройство. Ремесло. Грязное, тяжелое, требующее холодной головы. Я не думаю о морозе за стенами, о том, что ближайшая клиника в пятидесяти километрах и свет здесь держится на двух лампах. Я думаю только о двух жизнях, которые сейчас зависят от моих рук.

— Держите. Спокойно, — говорю я.

Мои руки работают сами — точно, привычно, будто это не первый раз и не самый страшный. Секунды тянутся медленно. Потом вдруг движение. Слабое. Но живое.

— Пошел, — выдыхает кто-то за моей спиной.

— Держи, — командую я, и через минуту в моих ладонях бьется маленький, мокрый комочек. Олененок. Самец.

Чищу ему дыхательные пути, тру жестким полотенцем — и он издает первый тонкий, жалобный звук. Звук, который значит: «Я буду жить».

Потом — швы, уколы, забота на автомате. Важенка, обессиленная, но уже спокойная, тянется к детенышу. Мои руки начинают дрожать только теперь, когда все позади и адреналин медленно отступает, оставляя ледяную усталость.

Эту усталость я приношу с собой домой. Дом встречает меня тишиной и теплом. Скидываю доху, потом сапоги и только тогда, опираясь о косяк, позволяю себе выдохнуть.

— Мама!

Ванечка, маленький метеор в пижаме с оленями, врезается мне в ноги, обвивая их тонкими ручками. Приседаю, прижимаю его к себе, вдыхаю запах детского шампуня и теплой фланели. Вся стойкость, весь лоск растаяли в этом объятии.

— Я ждал, — шепчет он мне в шею.

— Знаю, солнышко. Все хорошо.

Няня, соседка Галина Сергеевна, кивает с порога кухни:

— Все хорошо прошло?

— Слава Богу. Спасибо, Галина Сергеевна, что за Ванечкой присмотрели. Идите домой, отдыхайте.

Остаюсь одна с сыном. Наливаю ему молока, а себе чаю, сажусь за стол и чувствую, как ноет каждая мышца. Ванечка, прильнув ко мне боком, выводит что-то цветными карандашами.

— Мама, а тот олененок… он будет жить?

— Будет, — провожу рукой по его мягким волосам. — Он сильный.

На полке, рядом с книгами по ветеринарии, стоит фотография в простой рамке. Там я моложе, улыбаюсь, а мужчина с добрыми глазами и недельной щетиной обнимает меня за плечи. Рядом копошится двухлетний Ванюша. Мой муж был геологом. Его не стало три года назад — обрушился шурф под Верхоянском. С тех пор мой мир состоит из работы и этого мальчика за столом. И этого достаточно.

Звонок заставляет вздрогнуть. На экране — «РОМАН».

— Наташ, — его голос, всегда немного глуховатый, сейчас звучит отдаленно, на фоне — неясный городской гул. — Слышал про важенку. Ты молодец, как всегда. Герой.

— Да какой я герой? Скажешь тоже. Просто работа, — отпиваю чаю. — Ты где? В Москве?

— Ага. Шум, гам, суета. Тоска, Наташ. По тишине уже соскучился.

Я улыбаюсь. Он также любит наши бескрайние