Поворот судьбы - Рамона Анка

А ведь всё и так уже разлетелось вдребезги.

Я буду прижимать это письмо к себе каждую ночь, пока не найду в себе смелости его открыть.

ГЛАВА 2

ДЖУН

Поездка в машине оказалась такой же нудной, как я и надеялась.

За эти часы я успела проглотить один из своих многочисленных дарк-романов. Кажется, я прочитала четыре книги за пять дней. Безумие, я знаю, но это единственное, что мешает мне думать.

Когда я читаю, я принадлежу другому миру, не своему. И такие книги дают мне ту самую дрожь, которую я хотела бы ощутить в реальности. Ту опасность, которую жаждешь, но не знаешь, как поймать. Ту страсть, о которой даже не подозреваешь, но которая жжет изнутри посреди ночи.

Я начала изучать свое тело, знакомиться с ним, но мне всё еще было не по себе от мысли попробовать что-то из прочитанного на практике. Наверное, оно и к лучшему. Пока мои подруги вовсю погружались в первый опыт с поцелуями и сексом, я всегда считала, что это нечто особенное, что нужно открывать с правильным человеком и с должным терпением.

За окном мелькает густой лес — единственное светлое пятно в этой поездке.

Я обожаю природу. Когда я была маленькой, мы жили в домике у леса в Линкольне, но из-за его работы он заставил нас переехать, и я потеряла свое «счастливое место». В каком-то смысле я бы предпочла, чтобы он оставил нас с мамой там, а сам убрался бы навсегда. Но тогда бы ему было некого унижать, поэтому он притащил нас с собой.

Машина подпрыгивает на ухабе, и я пытаюсь отогнать эти изнуряющие мысли о семье, которой мы больше не являемся. Или которой никогда не были.

Мама была моей единственной семьей.

Этот ублюдок заплатит за каждую улыбку, которую он посмел продемонстрировать с той ночи, когда она умерла. За каждый вздох, который он осмелился сделать после того, как она испустила свой последний вдох на этой земле.

Мой взгляд снова скользит по темным кронам, и я с удовольствием отмечаю, что лес совсем рядом с академией. В крайнем случае, мне не придется далеко идти, чтобы повеситься.

Спустя двадцать минут и бесконечные повороты мы подъезжаем к чему-то, что напоминает замок. Точнее, к двум. Это огромные строения, стоящие бок о бок. Оба из камня, с потрясающей архитектурой. Величественно — самое подходящее слово.

Гигантские ворота распахиваются перед нашей машиной, и буйство красок ослепляет меня. Сады в цвету, яркие, как радуги, танцующие под порывами приятного ветра. Азалии, маргаритки, тюльпаны. Здесь есть всё. Странно, учитывая время года.

Я заворожена. Чудесные цветы и гигантские деревья… может, я не буду так уж сильно ненавидеть это место.

Я выхожу из машины и обнимаю нашего водителя. Терренс работает у нас со свадьбы родителей. Он буквально видел, как я родилась. Я его очень люблю.

— Береги себя, малышка Джун… — пара слезинок готова сорваться, но я больше не умею плакать. Не с той ночи.

Я чувствую боль, да, тупую постоянную боль, будто огромный камень придавил мне грудь, но слезы не выходят. Они застряли в прошлом так же прочно, как и я сама. Сомневаюсь, что смогу справиться с этим сейчас… или когда-либо.

Терренс выезжает за ворота, и я тут же замечаю местный контингент Дирфилда: парни такие высокие, что кажутся чертовыми игроками НБА2. Огромные, мускулистые, татуированные. Девчонки в юбках настолько коротких, что их логичнее было бы называть резинками для волос.

Что это за академия такая?

Невольно сравниваю себя с ними: пепельно-блондинистые волосы, длинные и растрепанные. Ни прямые, ни кудрявые — короче, черт знает что. Я потираю родинку над верхней губой слева; мама всегда говорила о ней с восхищением, подчеркивая её «ретро-красоту». Жаль, что я всегда пыталась её замазать, стремясь соответствовать недостижимым стандартам больного общества, помешанного на видимом совершенстве. Не говоря уже о моем росте… метр с кепкой и капля надежды. Коротышка с грудью такого размера, из-за которого я постоянно становилась объектом домогательств и сальных комментариев. Часто я возвращалась домой в слезах.

К счастью, моя тогдашняя лучшая подруга Кэсси незадолго до моего одиннадцатилетия научила меня, какая часть мужского тела самая болезненная. С того дня я пользовалась этими знаниями каждый раз, когда ко мне пытались пристать. Конечно, из-за этого дорогого мэра частенько вызывали в школу по поводу «бедных мальчиков», пострадавших от его «жестокой» дочери. Ему даже не интересно было разобраться в причинах — как только мы оказывались дома, в ход шли побои.

Я трясу головой, приходя в себя. Иду уже минут двадцать, пока, наконец, не добираюсь до коридора, где должно быть мое общежитие. Общежитие, которое он не позволил мне делить ни с кем, потому что у детей богачей (а точнее, детей его друзей) у каждого своя отдельная резиденция. Что бы сказали его дружки, если бы его дочь жила с кем-то в одной комнате?

Прежде чем разбирать вещи, нужно зайти в секретариат за расписанием.

Проходя по кампусу, я всё еще пребываю в восторге от того, что вижу вокруг. Это место — чистая роскошь. Огромное. Картины (ну, или их копии) всех самых известных шедевров; я даже заметила Мону Лизу в идеальном состоянии. Очаровательно. Куда ни глянь — невероятные цвета и оттенки.

Наконец я дохожу до цели, прочитав табличку на двери в конце коридора. Стучу один раз. Тишина.

Стучу второй, и внезапные крики заставляют меня отпрянуть. Слышу… грохот мебели? Кто-то ссорится.

— Если ты выйдешь отсюда, не извинившись, на этот раз я тебя вышвырну, Томас! Окажешься прямо на улице, ты и сам это знаешь. Эзра не будет вечно спасать твою задницу! — голос мужчины постарше перекрывает какофонию ломающейся мебели.

— Пошел ты, — отвечает голос парня помоложе.

Я пытаюсь прижать ухо к двери, чтобы расслышать больше, но внезапно дверь распахивается, и я заваливаюсь вперед.

Черт! Закрываю глаза в ожидании столкновения с полом, но ничего не происходит. Какая-то огромная, твердая стена удерживает меня.

Открываю глаза и поднимаю взгляд: это не стена.

— Ты же знаешь, что подслушивать нехорошо, крошка?

Подняв глаза, я натыкаюсь на два ледника и замираю. Никогда не видела таких пылающих глаз. У него разбита губа. Немного крови всё еще сочится из нижней, по которой он без устали проводит языком, ни на миг не сводя с меня своих лазурных глаз.