От любви до пепла - Анель Ромазова

Тимура так много, что я вся наполняюсь им. Взгляды синхронно отыскивают друг друга, как потерянную во мраке нить. И я взрываюсь, наткаюсь на точку из которой бьет яркий свет.

Нервные узлы перепаиваются в кучу.

Мысли и чувства играют в чехарду, неловкими касаниями отключая мозг от питания, выдергивают шнур, оставляя меня во власти голых инстинктов, которые он подстёгивает, внутривенно напитывая необузданной энергией.

Мощно. Ослепительно. Идеально. Меня растворяет в оргазме. Вырывает из клетки, за пределами которой безграничная свобода.

Резкий рывок, член замирает на запредельной глубине моего тела. Извергается струей спермы. Обуявшие эмоции выплеснув потенциал, мгновенно идут на спад.

Устало упираюсь лбом в его грудь. Тимур зарывается носом в мои волосы. Не знаю, сколько мы стоим в таком положении, стиснув друг друга в объятиях.

Вот теперь, миновав острый пик, тишина после бури поглощает и нас, но она не несет в себе умиротворение.

Мысли пускают ядовитые поросли и отравляют момент, который и так сложно назвать единением. Всего — то выброс адреналина. А теперь, мне придется заново сшивать себя по частям.

Как усвоить и переварить в голове, что трахнувший меня мужчина, живет под именем — Матвей. Я его считала Тимуром, но по факту….

По факту они оба мертвы…..

Глава 20

За несколько часов до.....

Пробуждение сразу становится не слишком приятным. Башка трещит, разламывая череп на множество мелких осколков. Те якобы зависают в полете и раздают противный свист перед тем, как вонзиться углами в полыхающий болью мозг.

Это почти невыносимо. Я, блядь, дергаюсь покидая вселенную глухого коматоза.

Что-то мешает двигаться полноценно. Такое ощущение, что одет в деревянный пиджак. По началу нагребает паранойей. Прочно давит на очень нужный отсек в размягченном мозгу, что подсознание глюками юзает.

Что правда, а что нет, совсем нет возможности разделить. Последний фрагмент из памяти, что я в порту. Кабинет, дверь, а потом пробел...

Как я здесь очутился?

Смачный кусок из моих перемещений в пространстве исчез. Почему я лежу в темноте, если до этого прочно стоял на своих двоих?

Руки на стенки. Колени в твердый потолок упираются. Копошусь, как червь, натыкаясь со всех сторон в плотно сколоченную древесину. Запах просачивается от свежеобработанной доски, так и понимаю, что замуровали в ящик.

От того как долблю, далеко не хилую конструкцию, на ебло сквозь щели мелкими струйками земля осыпается.

Интуиция вопит, что мне, нихуя, не кажется, и я реально заколочен со всех сторон в гробу.

Найду, кто это сделал, до атомов распотрошу.

Пиздец! Сука! Если выберусь.

Хапаю в замкнутом пространстве «чудесный» спецэффект — нехватку воздуха. Легкие ебучим вакуумом стягивает. Дышать нормально даже на рефлексе тяжело. Клетки, мыщцы, органы, все одну переплавленную сталь превращаются.

Скотина за ребром чечеточный мотив околачивает, будто и без его вмешательства симптоматика уязвимостью и на холостых не хуярит по телу. Сковывая, напрягая и мешая рационально все разложить. Оценить и потом уже действовать. Не могу. Боль в голове стальным обручем весь поток мыслей перекрывает.

Я живой?!!

Неопределенно и больше нет, чем да.

Или как в том затасканном хорроре — сдох и сам этого не понял.

Мечусь неприкаянным духом над остывающим мешком с костями и никак не вкурю, что мне надо наверх. Кто меня наверх пустит, врата в рай для таких ублюдков, как я, на сто замков опечатаны. Мне, прямым маршрутом, такси до гиены огненной давно оплачено. К дружбанам рогатым, что покрепче распивать и пытать тех, кто похлеще при жизни отметился.

Двигаюсь. Дышу.

Морок окончательно сбрасывается, когда по крышке башкой от безысходности биться начинаю. Хрипучим пулеметом выдыхаю и тут же всю менделеевскую отработку обратно в нутряк загоняю. До жжения и спазма сосу воздух, чтобы хоть каплю кислорода выхватить.

От гипоксии зрачки черными пятнами рябит, хотя итак нихуя не видно.

Обездвижен. Ослеплен.

Даже собственный ор на мембрану слуха с приглушкой ложится. Как по вате каждый звук растекается, потом по капле и с отсрочкой дает знать, что он вообще был произнесен. Матами в три этажа каждый сантиметр этой коробки — душегубки обкладываю.

Ебать!

Как из этого саркофага выбраться. Не всем такой шанс выпадает: умри, либо воскресни. Второй варик, определено, с радостью трактуется. Мне не впервой восставать из мертвых, но разница такова — до этого все было чисто гипотетически.

Искать меня некому. Беспокоиться кроме Вавилова тоже никто не станет. Да, и он в Лондоне. Спохватится, если суток через трое на связь не выйду. Пока прикатит с туманного Альбиона, я уже конкретным жмуром окажусь, но в графе биографии так и запишут: без вести пропал.

Да, ну, нахуй!

Холодный пот прошибает по позвоночнику. Давлюсь густой субстанцией желчи, подступившей к горлу. Сглатываю и на натужном рывке носом, земельную пыль в бронхи забиваю. Кашлем рву на ошметки гортань, пока эту проголкую дрянь слева от себя не схаркиваю.

Что за мразь додумалась меня живьем закопать. Что за трусливая тварь побоялась лицом к лицу встретиться. Ворует, сука, мою фишечку — исподтишка гадить.

Сдвигаюсь, насколько возможно, чтобы в своей же слюне не вошкаться. Уже осмысленно кулак в потолок врезаю. Бью. Прицеливаюсь, снова бью. Глазами до рези в одну точку въедаюсь. Располагаю локоть, тесно прижав к корпусу, чтобы хоть какой — то ориентир в траектории спроецировать.

Нихера не выходит, по мозгам, будто мокрые плетки нахлестывают. Усилий немерено приходиться прилагать, чтобы одно и то же место четко атаковать. Пробить хоть небольшую трещину. А дальше..

Но бездействовать ни в коем случае нельзя, иначе придется думать. Затем осозновать последствия — от чего вперед я загнусь, от обезвоживания, или от голода. Об этом еще рано но...столько всего разного в голову лезет, что я теряюсь о чем вперед беспокоиться.

Счесываю всю кожу на костяшках. Стачиваю и не обращаю внимания, как теплая струйка к запястьям течет. До крови кисть разворотил, но наглотавшись адреналина, ни боли, ни ломоты не чувствую.

Когда двадцать восьмой удар с коротким интервалом следует. Мне поверх гроба, как ответ, за все старания воздается.

Скрежет, затем скребок, еще скрежет, и я очень надеюсь от лопаты.

Плевать, кто именно, откидывает землю, но сердце стопорится, и даже облегченный кивок выражает, передохнув от той бурной деятельности, что до этого наворачивало. Пульс с двухсот, как на спидометре до стабильных восьмидесяти выравнивается. Как пенсионер на пустой