Острые предметы - Юлия Устинова

— Привет, Жень, — притормаживает, увидев меня.

— Привет… — привычно тушуюсь и, как всегда, не знаю, куда спрятать глаза.

— Последний звонок сегодня… точно, — Саша оценивает мой внешний вид. — Поздравляю. Как ощущения, выпускница? — без всякой иронии, очень доброжелательно звучит его голос.

Я крепче стискиваю в пальцах букет сирени и киваю, обращая на Сашу несмелый взгляд.

— Спасибо, — и снова киваю, как китайский болванчик. — Еще не поняла, если честно. Экзамены бы сдать для начала, — в притворном ужасе распахиваю глаза.

— Ты сдашь, я уверен, — Саша улыбается. Такой красивый, что у меня сердце вот-вот остановится. — Первого сочинение, да?

— Да. — Я каким-то чудом не падаю в обморок и даже поддерживаю беседу. — Алгебра восьмого. И два на выбор, — говорю, что он и так отлично знает.

— Что сдаешь?

— Физику и химию.

— В “Горный” поступаешь? — догадывается Саша.

— Да. На “Материаловедение в машиностроении”, — зачем-то и факультет называю, за что мысленно даю себе затрещину.

Вот же глупая.

Как будто ему это интересно. Он же из вежливости спросил!

— О, ни фига себе, — одобрительно выводит Саша. — Ну желаю тебе удачи.

— К черту, — вылетает у меня совершенно некстати. Щеки заливает жаром, и я смущенно бормочу: — В смысле… Спасибо, Саша.

Дважды глупая.

— Да не за что, — в хрипловатом ответе Химичева бьется сдержанное веселье.

Разумеется, Саша не может не замечать, каким тупым овощем я становлюсь рядом с ним. А, может, он думает, что я всегда такая несуразная.

Хотя… С чего бы ему думать обо мне, верно?

На этой неловкой ноте мы заканчиваем наш самый длинный за всю жизнь диалог и расходимся.

— Женя? — Саша окликает меня уже на крыльце. Я оглядываюсь. — Стаса сегодня не было в школе?

— Нет, — головой качаю.

Саша кивает — сдержанно и подавленно. Конечно, переживает за брата.

Если уж даже меня пробило на жалость к Ерохину, то, представляю, каково его семье.

— Ладно… Жень, — улыбнувшись, Саша показывает мне раскрытую ладонь. — Еще раз поздравляю. — А глаза у него печальные.

Домой, сама не понимаю, как поднимаюсь. Захожу и не могу отдышаться. Мое сумасшедшее сердце окончательно двинулось по фазе.

— Что это ты всполошенная такая? — даже дед замечает, как меня взволновал разговор с Сашей.

— Я? — чувствую, что еще сильнее краснею под придирчивым взглядом дедушки. — Да… нет.

— Этого повстречала, что ли? — строго спрашивает он.

Я напрягаюсь.

— К-кого? — заикаюсь даже.

Неужели заметил, что я неровно к Саше дышу?

— Ну известно — кого, — хмурится дед. — Соседушку нашего юродивого.

— А-а, — выдыхаю с облегчением, понимая, что он Стаса имеет в виду. — Нет. Ничего такого, дед. И не обращай на него внимания. Вот все обращают, он и выделывается.

— Петушится — допетушится. Пусть сейчас думает, что он хозяин жизни. Она-то, жизнь, и не таких обламывала, — мрачно бормочет дед, направляясь на кухню.

— Да какой он хозяин, дед? Его даже к экзаменам не допустили. Его одного из всей параллели, представляешь? — я иду следом, чтобы букет в банку с водой поставить.

— Вот охламон! Допрыгался! Татьяну жалко, — сокрушается дед. — Ты есть-то будешь? Я пельмени купил.

— Ого, шикуешь! — весело отзываюсь.

А дедушка шутит:

— Пенсию получил. Могу себе позволить. Тебе на туфли когда деньги надо? — деловито спрашивает.

— Ну… выпускной девятнадцатого, — даю понять, что до следующей пенсии подождать никак не выйдет.

Я ставлю сирень в воду и ухожу в ванную переодеваться и мыть руки.

— Значит… Вот. — Дедушка передает мне деньги, когда возвращаюсь. — Это на туфли. Не экономь. Купи сразу хорошие, не эти из клеенки одноразовые. Качественные бери. Подороже. Чтобы потом и в пир, и в мир, и в университет… — последнее слово с особой гордостью произносит.

— Спасибо, дед, — с благодарностью улыбаюсь ему.

[1] “Школьные годы” — Д. Кабалевский/ Е. Долматовский.

21

Александр

Обдумывай тщательно, а действуй решительно.

Дзигоро Кано

Я курю, сидя на качелях, на которых в детстве мой брат делал “солнышко”.

Мама, пугая его ужасными травмами и грозными хирургами, запрещала устраивать этот опасный аттракцион. Но Стас ее редко слушал. А вот моим запретам при разнице между нами в два с половиной года, почему-то, внимал. Я же, сколько себя помню, всегда чувствовал за него ответственность.

Было время, когда мы оба даже не думали о том, что мама родила нас от разных отцов.

Отец Стаса поначалу еще появлялся, приносил маме какие-то деньги, но потом конкретно забухал и забил на свои родительские обязанности. Для меня же фигурой отца долгое время выступал мой тренер, который ни в чем не давала мне спуску, но он же и верил в меня, как не верил, наверное, никто.

Мы с братом взрослели, и в подростковом возрасте каждый из нас обзавелся своим кругом общения. Общие интересы сошли на нет. Я по-прежнему ощущал, что в ответе за младшего: курить запрещал, проверял дневник, заставлял исправлять оценки. Его же такое доебательство дико бесило, как и моя определенная статусность и позиция более успешного старшего брата.

Но тогда еще можно было что-то исправить между нами. Да тысячу раз, сотни тысяч, в любое из мгновений.

Сейчас я осознаю, что его агрессия и мятеж были криками о помощи.

Стас был не рад — ни сам себе, ни другим. Бунтуя, он просил о поддержке и понимании. А я не слышал его. Я лишь его поучал и воспитывал, когда стоило сказать:

“Чем я могу тебе помочь, брат?”

И ведь у него даже был план.

Стас не получил аттестат, но собирался отдать долг Родине. Служба в армии могла пойти ему на пользу. Дисциплина, ответственность, самоконтроль. Брат мог бы вернуться совсем другим человеком.

В тот год, когда я пошел по этапу, началась Чечня.

Стас не был примерным мальчиком, но он точно не был и трусом. Он вообще никого и ничего не боялся и первым бы рвался в горячую точку — уверен. Он был рисковый и мог погибнуть героем. Он был бесстрашным и мог стать героем. Но этого уже ничего не случится. Домой приходят другие герои. А мой младший брат лежит в могиле — бесславно и бессмысленно.

О нем даже сыну его не расскажут.

Да у меня и самого язык никогда не повернется назвать Мишку сыном Стаса.

Все же для того, чтобы считаться чьим-либо отцом, нужно сделать чуть больше, чем просто отстреляться внутрь женщины. А то, что брат сотворил с Женей, даже мертвому ему простить не могу.

Себя я тоже не могу простить.