Эксклюзивные права на тело - Саша Кей

не просто для кого-то завалящего, а для того, за кем женщины сами охотятся, а он по каким-то своим причинам, недоступным для моего понимания, выбирает меня.

Когда он сделал этот выбор?

При каких обстоятельствах?

Нет, я далека от того, чтобы отнестись к подобному с пониманием, но все же что-то в этом есть. У меня даже дыхание учащается, и пульс подскакивает, когда я представляю, как Яр расставлял свою сеть, планировал, выжидал и изучал мои привычки.

Вот уж действительно серьёзные намерения, в чем бы они не заключались.

— Ты так на меня смотришь, Эмма, — Корельский возвращает мне горячий пристальный взгляд, которым словно ощупывает моё лицо, шею, скромный вырез.

Почему-то я вспоминаю о спрятанных под рубашкой-кимано отметинах, которые закрыли синяки, оставленные пальцами Антона Владимировича.

Это воспоминание тянет за собой другое, более непристойное, и мне приходится опустить глаза, уткнувшись в тарелку, чтобы не выдать охватившего меня смятения.

Неожиданный прилив тепла там, внизу, заставляет меня сомневаться в собственной адекватности ещё больше.

Рядом с Яром физиология постоянно берет надо мной верх.

И разум, шепчущий, что Корельский — во всех смыслах неподходящий для меня партнёр, пасует. Так происходит с самой первой нашей встречи. Это сейчас я понимаю, что реагировала на него чисто по-женски, а тогда я просто не понимала напряжения, охватывающего меня рядом с этим городским хищником. Зато после сегодняшней ночи, когда мне приоткрыли завесу над плотской стороной отношений, все становится прозрачным.

Я отпиваю кофе.

Идеально. Лучше, чем я бы сделала сама. Все учтено досконально: и крепость, и сладость.

И бутерброд как я люблю, и кабачковый оладушек, накрытый тоненьким пластом красной рыбы.

До меня с запозданием доходит, что оладьи тёплые и явно только что приготовленные. Елены Владимировны нет. То есть, это сам Корельский готовил?

Словно прочитав мои мысли, Яр усмехается:

— Да, я не безрукий. Собственно, я не люблю готовить и умею не так, чтобы уж много. В основном то, что будешь есть ты.

Я чудом не давлюсь, и мне даже удаётся просипеть:

— К чему такие жертвы? — и обалдеваю.

Надо же! Голос плохо слушается, но я могу разговаривать!

Периода тишины не будет? Это что-то новенькое. Встряска за встряской не может не сказаться. Или я стала крепче нервами, что вряд ли, или постоянный стресс становится нормой для моего организма.

— За прекрасной ночью должно приходить прекрасное утро, — невозмутимо отвечает Яр, давая понять, что это его благодарность за близость.

Моя выдержка кончается, я заливаюсь краской.

Ну да, он же получил, что хотел, да и его, наверное, тешит, что он стал первым.

Как со мной часто бывает, от смущения я начинаю грубить:

— Для кого-то, может, и прекрасная ночь, но не для меня, — отрезаю я.

Яр откладывает вилку и устремляет на меня такой взор, что я у меня мурашки бегут по коже.

— Я не заметил, чтобы ты страдала, — холодно отвечает он, и я вижу лед, появившийся в его глазах.

Он чертовски прав. Я сама себя предложила, и я получила удовольствие. Не один раз. Но почему-то меня жалит, что у Корельского по поводу собственной удали нет никаких сомнений.

Я сверлю взглядом спину Ярослава, поднявшегося за блюдом с фруктами, оставленными на рабочей поверхности, и злюсь все сильнее. Мне хочется задеть его, пошатнуть его мир, чтобы он перестал быть таким спокойным.

Гнев — плохой советчик. Это общеизвестный факт, но последние сутки расшатали мою нервную систему так, что я не могу мыслить рационально и говорю то, чего говорить не стоило.

— Просто в темноте тебе не было видно, что я терпела.

Яр стремительно оборачивается.

Расслабленность из его движений испаряется. Он ставит обратно блюдо, и подходит ко мне.

Наклонившись ко мне, Корельский тянет поясок кимоно и, обжигая своим дыханием мои губы, высекает:

— Ну, раз есть ты больше не хочешь, самое время проверить, сколько ты сможешь терпеть.

Глава 31

Черт, черт, черт!

Это опять происходит.

Тяжелый горячий ком внизу живота стремительно разрастается, сердце ускоряет свой бег, и дыхание становится поверхностным.

Разум и тело опять не в ладу.

Я не перестаю злиться и по-прежнему взвинчена, но от того, что делает Яр, меня моментально накрывает.

И жест, которым я хочу остановить свое раздевание, больше напоминает кокетство, чем сопротивление.

И это бесит еще больше.

Как и понимание, что я сама виновата.

Ляпнула идиотизм и только потом поняла, что это чистой воды провокация.

Нашла, кого дергать за усы!

Хорошо, если дело ограничится только жестким сексом. Корельский выглядит разъяренным.

Есть из-за чего, конечно.

Я же практически обвинила его в изнасиловании, хотя сама настаивала на близости.

Да и откровенное мое вранье про то, что мне не понравилось, тоже не может не вызывать в нем гнев.

Из-за обманчиво вежливого поведения Яр, все время забываю, что я фактически пленница и полностью в его руках. Даже если он об этом не напоминает, все равно, скорее всего, от моего послушания зависит помощь Свете.

Да и я сама буквально не могу уйти с его территории, хоть Корельский и говорит, что это только пока. Однако, на вопрос, когда это «пока» закончится, он отвечать не торопится.

И в свете того, что я увидела в запретной комнате…

Господи, какого черта меня это возбуждает?

Как кролик на удава, я смотрю снизу вверх на Яра, и от того, как в его глазах все ярче разгорается жестокое всепоглощающее пламя, моя температура растет.

И при этом я понимаю, что это ненормально.

И сама ситуация, и моя реакция на нее.

Ощутив, что ладонь Корельского беспрепятственно наслаждается тяжестью моей груди, я решаю побороть в себе самку, уже готовую сдаться самцу и его желаниям.

Так нельзя.

Нельзя терять голову.

Нельзя позволять Ярославу брать меня, когда он этого захочет.

Нельзя превращаться в покорное его воле существо.

Даже если я в зависимом положении, я личность!

И с трудом разорвав зрительный контакт, я отталкиваю Яра. Вскакиваю и, запахивая рубашку на ходу, покидаю кухню.

Почему-то я была уверена, что Корельский не будет меня догонять, но я крупно ошибаюсь.

Уже возле лестницы, он хватает меня и, развернув к себе лицом, вжимает в стену.

Одного взгляда на лицо Яра достаточно, чтобы понять, что у кого-то планка упала. Так бывает. Чем дольше держишься, тем сильнее срыв. И тут, похоже, тот же случай.

Мое бегство привело Корельского в ярость.

И он всю ее вкладывает в поцелуй-наказание, заставляющий меня замереть, как замирает слабый зверек перед крупным