Бесчувственный. Ответишь за все - Виктория Кузьмина

Мысль была опасной, еретической. Но она была там.

Я почувствовала, как он снова подходит к кровати. Его шаги были бесшумными, но я ощущала его приближение. Он снова сел на край, и его пальцы, невероятно нежные, коснулись моей щеки. Это прикосновение было похоже на дуновение ветерка, на крыло бабочки. Оно гладило кожу, сметая невидимые следы слез и отчаяния.

И в этом прикосновении не было ни собственничества, ни жажды. Только тихая, трепетная ласка. Как будто он и сам не понимал, что делает.

— Какая же ты хрупкая… — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Или это мне показалось?

Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы старая стена моего неприятия дала первую, крошечную трещину. Я еще боролась с этим чувством, еще винила его, еще боялась. Но семя сомнения в его абсолютной черствости было посеяно.

И с этим странным, новым, теплым чувством внутри, смешанным с остатками болезни и полным смятения, я снова погрузилась в сон.

Во сне было только ощущение крепких рук, не дающих упасть, и нежное прикосновение к щеке, согревающее изнутри.

22

Прошло несколько дней с того утра, когда мир наконец перестал плыть у меня перед глазами. Я пришла в норму, если это можно так назвать. Вопреки обещаниям доктора, который, по словам Сириуса, гарантировал мое выздоровление за пару дней, до вечера четверга я чувствовала себя разбитой куклой. Практически всю неделю я провалялась в постели, в странном промежуточном состоянии между жарким забытьем и тягучим, беспокойным бодрствованием.

Бестужев появлялся и исчезал. Я слышала звук двери, его шаги, иногда — приглушенные разговоры по телефону за стеной. Мы не стали друзьями, боже упаси.

Но между нами установилось хрупкое, молчаливое перемирие. Колкости и откровенная злоба ушли, сменившись редкими, нейтральными фразами. «Принести воды?». «Спишь?» «Доктор будет через час».

Он все еще обращался со мной как с неразумным ребенком, но я смирилась. Пока мои ноги отказывались слушаться, а голова кружилась от попытки сесть, у меня не было выбора. И вот тогда я это заметила. Спустя несколько дней, когда он, вернувшись, бросил мне на кровать пакет с едой и коротко сказал: «Ешь, Агата». Я онемела. Это прозвучало так обыденно, так… нормально.

Его привычное «зверушка» исчезло. Голос, произносящий мое имя, казался чужим. Я даже не стала напоминать ему о прозвище, боясь сглазить это маленькое, невероятное достижение.

Стоя перед зеркалом в его стерильной спальне и натягивая джинсы, я с тоской думала о том, что ждет меня в институте. Сейчас его запах впитался в меня подобно едкому дыму. Дыму, что гарантированно привлечет ко мне все внимание в институте.

После того понедельника, когда все уже учуяли его на мне, а теперь — целая неделя в его логове… Это будет социальная казнь. Мысль о том, какой фурор произведет наше появление, заставляла сердце сжиматься в комок.

На душе скребли кошки. Страх перед будущим, перед осуждением, перед тем, что моя и без того серая студенческая жизнь превратится в ад из перешептываний и косых взглядов, застилал глаза мутной пеленой. Я уже представляла, как на меня показывают пальцем. И потом им проводят пересекая горло.

Неожиданно дверь в комнату открылась без стука. На пороге стоял Бестужев. В его руке был небольшой баллончик без каких-либо опознавательных знаков. Он молча подошел и протянул его мне.

— Брызгайся. Сейчас. Этого должно хватить до конца вечера.

Я взяла холодный металлический цилиндр, повертела в пальцах.

— Что это?

— «Призрак». Он скрывает запах на теле на определенное время. От тебя не будет пахнуть мной.

Я кивнула, ощущая странное облегчение, смешанное с новой порцией тревоги. Он окинул меня долгим, оценивающим взглядом и неожиданно произнес, понизив голос:

— Но то, что от тебя не будет пахнуть какое-то время, не значит, что если ты посмеешь встретиться со своим дружком Владленом, я этого не почувствую. Я почувствую, как только эффект этой штуки сойдет. Он маскирует его, но не стирает. Это не та дрянь, которой ты мылась, когда была у него дома.

Земля ушла из-под моих ног. Горло сжалось тупым комком, глотая воздух. Так он знал. Он понял, почему от меня не пахло им тогда, в ту ночь. Он вычислил, что я тщательно смывала его следы после той уборной. И теперь он давал мне понять — он все видит. Все знает.

— Я не собиралась… — начала я, но он оборвал на полуслове.

— Вот и молодец. А теперь пойдем.

Я послушно закинула рюкзак на плечо и пошла за ним, чувствуя, как поджилки дрожат от смеси страха и унижения.

Машина остановилась в самой дальней части институтской парковки, там, где не было ни души. Он выключил двигатель и, не глядя на меня, бросил:

— Вылезай и иди. У меня сегодня дела. Меня не будет в институте. Поэтому после пар ждешь меня у главного входа. И никуда, Агата. Ты поняла меня? Никуда не уходишь.

У меня так и подмывало рявкнуть ему в лицо, что я свободная девушка и могу ходить куда хочу. Но я уже усвоила — спорить с Бестужевым все равно, что пытаться пробить лбом бетонную стену. Он был непробиваем. Я лишь молча кивнула и вышла, с силой захлопнув дверь. Хотя бы этот жалкий акт неповиновения.

Едва переступив порог института, я набрала Миру. Подруга сняла трубку почти мгновенно, и в ее голосе слышалась паника.

— Агата! Боже, ты где?! Я чуть с ума не сошла! Мы не виделись, не пересекались, ты даже не писала! Я звонила — твой телефон отвечает Бестужев!

От этих слов меня передернуло. Так вот почему я не смогла его найти когда приходила в себя. Он его просто забрал.

— Я у главного входа в институте. — быстро проговорила я, озираясь по сторонам.

— Бегу!

Мира примчалась из общежития в рекордные сроки. Она ворвалась в пустой хол, порывисто обняла меня, прижимая так сильно, что захрустели ребра, и затараторила:

— Агат, ты где была? Ни я, ни Владлен не могли до тебя дописаться, дозвониться! Какого хрена? Он что, твой телефон отобрал?

Я вздрогнула и, отойдя от нее, начала рассказывать. О болезни, о неделе в его квартире, о том, как он… ухаживал. Не хотелось использовать это слово, но другого не подбиралось. Мира слушала, сжимая кулаки, и я видела, как ее костяшки белеют.

— Вот тварь! — выдохнула она, когда я закончила. — Бестужев сказал, кто это сделал? Кто тебя опоил?

Я лишь покачала головой, чувствуя,