Девочка Черной Бороды - Екатерина Ромеро

И если первые сутки я просто давал ей время отойти, выздороветь, то уже прошло пять дней, а Лейла все также не выходит из комнаты. Сидит там, хотя я ее не запираю. Дверь открыта. Ну выйди ты на улицу, воздухом подыши, так нет же. Она сидит там. И ест там, и это меня бесит.

Не понимает что ли, это ее последние дни. Почему она сидит в комнате безвылазно и если поначалу еще пыталась качать права, но теперь и правда, послушная стала. Такая тихая, ни звука от нее не дождешься.

Шелковая блядь, а мне это не нравится. Бесит. Не надо было ее в подвал сажать, она после него как побитая вышла. И не ревет больше, что тоже странно. Просто молчит и ночами не спит, сколько раз уже видел.

Ковыряет пальцем стену, выход что ли ищет, но мне не нравится ее состояние. Она никакая. Просто сломанная кукла. Сломанная мной.

***

Кажется, это зовется апатией. Когда ничего не хочется, может, оно даже и хорошо. Эту неделю я провожу в одиночестве. Фатима пытается завести диалог, как-то расшевелить меня, но я не могу.

Понимание того, что мои дни сочтены, что выхода нет, нет надежды. Что может быть страшнее.

Я уже устала бояться, устала сражаться и воевать. У меня напрочь пропал аппетит, я почти не сплю, мне ничего не сниться. Если же удается упасть в дремоту, вижу только подвал, решетку и Черную Бороду с ножом. Вскакиваю тогда, тело пронзает холодный пот.

Я жду Гафара каждую ночь, но он не приходит и я уже вся извелась думать о том, какое наказание он придумал для меня следующим.

– Детка, пошли ужинать.

– Я не хочу, Фатима.

– Я так старалась! Ну же, жду тебя.

– А он… дома?

– Нет его. Не приехал еще. Не бойся, выходи.

Поднимаюсь с кровати. Я ослабла. Хуже всего, когда человек теряет надежду. Он потом тает как лед, не борется за себя, ему просто не за что зацепиться.

Выбираюсь в коридор, как всегда осматриваюсь. Гафара дома нет и это хорошо. Я боюсь его видеть. Я боюсь уже их всех. Не знаю, кто меня из темницы вытащил и как все это было. Я просто устала быть куклой на ниточках в его руках.

Как всегда пища от Фатимы очень вкусная и у меня просыпается аппетит. Я ем это мясо, словно в последний раз. Она замечает.

– Бедная, до чего ты себя доводишь. Голодная, девочка, ешь!

– Кто забрал меня из подвала, скажите. Это был Ризван?

– Нет. Гафар Ахмедович.

По телу проносится жар. Он прикасался ко мне, когда я бы в таком состоянии, когда не могла дать отпор.

– Почему? Почему он не оставил меня там?

– Я не знаю. Хозяин не отчитывается никому о своих решениях. Ну и ты тоже напугала. Разве так можно? Чуть не убилась в том подвале сама.

– Я слышала голоса. Его жены. Как давно они там…

На это Фатима только губы поджимает, вскакивает со стула и ставит чайник. Не скажет она ничего. Ничегошеньки.

Как раз в тот момент, когда я отправляю в рот очередной кусочек мяса, на кухню входит Гафар. Уверенная походка, тяжелый шаг как обычно, а я застываю, живот становится каменным.

Я не видела его эти дни, думала, успокоилась уже, но нет. Ни капельки.

Смотрю на него, быстро убираю руки от тарелки. Не знаю, почему так делаю, чисто реакция. Я пообещала ему быть послушной. А теперь сижу тут на кухне. Я вышла без разрешения.

– Ешь спокойно.

Басит, разворачивается и уходит.

Сглатываю, напряжение достигает пика. Сегодня Гафар дома, а значит, он будет ждать меня в спальне. Как и раньше, вот только на этот раз права отказа у меня точно не будет.

***

Она изменилась за эти дни. Слишком резко, я хотел послушания, но не предвидел, что Лейла будет настолько стараться.

Мы за это время не обменялись даже парой слов и только сегодня увидел ее на кухне так близко. Сидит, бледная как моль, ковыряет мясо в тарелке. Волосы светлые рассыпались по плечам, как будто меньше еще стала.

Во мне же все кипит, парует просто. Да что не так, сам уже не знаю, спокойно смотреть на нее не могу, и на шрам этот ее особенно. Как отголосок моего решения посадить ее в темницу, в которой эта девочка едва не вышибла себе мозги.

Упрямая, такая странная, не моя. Как только видит меня, у нее вилка из руки впадает. Сжимается вся, подскакивает, глаза опускает. Ладно стараешься, похвально даже. За это время ни разу не сбежала, не орала и даже не ревела. Знал бы, что метод с подвалом так подействует, в первые же сутки ее туда посадил чисто для профилактики.

Переодеваюсь, принимаю душ. Эти выборы выматывают, хотя даже не сами они, а все это расталкивание конкурентов, хотя мы были уже готовы и только Мэссер, сучара, влез вне очереди.

Но мы его найдем, у нас уже есть главный его козырь и надо только придержать орешек и он расколется. Рано или поздно у всех начинают замерзать кости, никто не исключение.

Выхожу в спальню, сажусь в кресло, закуриваю. Когда-то мне казалось, что быть мэром – это должность мечты. На деле же это адовая работа. У тебя никогда нет выходных, ты вечно всем должен и тебе еще при этом надо как-то выжить чтобы конкуренты часом не загрызли.

Благо, у меня протекторат, Крутой помогает, но он не дает никаких гарантий, и если я сам нарвусь, отвечать тоже придется мне, а не Крутому.

Тихий скребок в дверь, впервые стучиться, потому что знает, что я тут.

– Можно?

– Да.

Лейла. Входит, тут же опускает глаза. Не знаю, что после того подвала случилось, но она не смотрит больше на меня. В пол, в потолок, в стену даже куда-то мимо, но никогда мне в глаза.

А я уже соскучился по этой проклятой синеве. Мне ее не хватает.

– Ты поела?

– Да.

– Хорошо.

Отпиваю еще горячий кофе. Смотрю на свою пленницу. Соскучился по ней уже, столько дней не трогал, не касался даже.

– Подойди.

Слушается беспрекословно. Шаг ко мне, я поднимаюсь. Напротив становлюсь, убираю ее волосы с лица. Там шрам. Помню, как она скулила, когда ее штопали.

– Болит?

– Уже нет. Алина сегодня приезжала. Сняли швы.

– Чудно. Ты была хорошей девочкой, Лейла?

Она молча кивает, а после опускает голову и одним махом скидывает с себя длинный