Беда майора Волкова - Ника Оболенская

Мама мечтала о карьере актрисы и даже поступила в театральное училище, но надолго там не задержалась.

Папа уже тогда был уже опытным врачом с многообещающими перспективами. Он что-то разглядел в той девочке-весне и не смог отпустить.

Мама когда-то говорила, что они встретились слишком поздно с папой. Большая разница в возрасте, вечные дежурства и операции отца…

А папа, наоборот, считал, что они их встреча произошла слишком рано.

«Лера не успела вырасти, когда у нее появилась ты. Возможно, это стало для мамы испытанием, которое ей оказалось не под силу пройти».

Да, единственное, что не вписывалось в образ веселой и озорной стрекозы… так это беременность.

Бесконечный токсикоз превратил маму в затворницу. В какой-то момент легкость сменилась отеками, веселый нрав из-за вечно ноющей поясницы и ринита отяжелел и обзавелся капризными нотами. Подруги отдалились, а круг друзей вдруг сузился до родной сестры-близняшки, у которой уже была дочка четырех лет.

Папа разрывался между пациентами и беременной женой. По его словам, после моего рождения с мамой произошли метаморфозы. И нет, это не банальная послеродовая депрессия — к услугам молодой мамочки были все няни города. Она даже к психотерапевту ходила.

Нет. Она не была больна физически, но будто погасла изнутри. Девочка-весна ушла безвозвратно, уступив место женщине-осени. Тихой, задумчивой и печальной.

Тогда-то и вмешалась Ба. Она быстро поняла, что в браке ее сына наметился первый кризис, и взяла дело в свои руки. Сначала она просто оставалась с младенцем в квартире молодых, но быстро поняла, что плач ребенка раздражает и без того малахольную молодую мать.

Тогда баба Тоня забрала меня к себе, и я стала жить с ней.

Наверное, дико это слышать, да? Но тогда такой вариант устроил всех. Отец мог спокойно оперировать, а мама, наконец-то, перестала быть похожей на тень.

А я… а я обожаю свою Ба. При всем своем отношении к матери-кукушке, она никогда не позволяла себе сказать что-то о маме плохое. Наоборот, Ба часто повторяла, что родителей не выбирают, и что мама любит меня. Просто, по-своему.

Правда, детей не обманешь. Была какая-то фальшь во всем этом.

Мама всегда ассоциировалась у меня с праздником.

Будь то утренник в детском саду, Первое сентября, мой день рождения… она всегда приходила, надушенная дорогим парфюмом, сияющая как солнце, с красиво уложенными волосами. С неизменной улыбкой… и колкими словами, которые мне аукаются до сих пор.

«Ой, Яночка, ты такая у меня неуклюжая…»

«Ты ж мой гаденький утеночек…»

«Моя ж ты дурочка, где ты так испачкала свое платьице?»

Ничего удивительного, что я стала бояться разочаровать свою блистательную маму.

Стоило ей только нахмуриться или грустно опустить уголки губ, как мне казалось, что мир рушится.

Я в самом деле боялась, что моя прекрасная мамочка уйдет и бросит меня одну. Мне часто снились кошмары, что я ее потеряла в толпе незнакомых, будто смазанных лиц и не могу никак найти.

Наверное, я была странным все-таки существом. При всей заботе бабушки, я готова была вывернуться наизнанку, лишь бы мама обратила на меня внимание.

Моя любовь к ней была похожа на слепое обожание, поклонение идеалу… манию.

Тем больнее оказался удар, когда она ушла от папы.

Просто в один солнечный весенний день мама забрала меня из школы пораньше и повела в театр. Нет, не в кукольный, а в самый настоящий — взрослый!

Туда, где огромная мраморная лестница возносит тебя на второй этаж, в гулком зале кресла обиты красным бархатом, а потолок теряется высоко-высоко наверху.

Я не помню, что тогда шло в программе, да и разве это интересно девочке одиннадцати лет?

Зато я помню холеную руку мамы, унизанную кольцами. Она сжимала ею мою потную крохотную ладошку, а мне было стыдно за синюю пасту, испачкавшую пальцы. Еще помню духи — от мамы так вкусно, сладко пахло, что я бы вдыхала этот запах снова и снова. Помню ее смех — звонкий и чистый. Значит, все-таки постановка была комедийной.

Глаза мамы горели азартом, когда она смотрела на сцену, и в них же я видела тепло и грусть, когда она обращала свой взгляд на меня. В антракте мы ели мороженое из высоких креманок и пили шипящую газировку, которую нам разлили в самые настоящие бокалы для шампанского.

А потом мы долго катались на каруселях в парке. Пока совсем не стемнело.

Тогда мне казалось, что мы отлично проводим время вместе. Наконец-то, по-взрослому, как мама и дочка.

Дома, сняв с меня куртку, мама так и осталась стоять в прихожей, одетая в свое длинное белое пальто. Кутаясь в бежевый шарф, она сверилась с часами на запястье и грустно мне улыбнулась. Ее слова навсегда врезались мне в память.

«Знаешь, котенок, мне нужно уехать. Это ненадолго, вы с папой даже не успеете соскучиться. Но этот город меня душит. Обещаю, что привезу тебе много всяких игрушек и сладостей. А теперь, будь хорошей девочкой, проводи меня, закрой дверь и дождись папу».

Выкатив небольшой чемодан, мама клюнула меня в щеку, измазав ту помадой, и вышла за дверь. Я помню эхо ее шагов, к которому долго прислушивалась, приникнув ухом к замочной скважине.

В последнее время мама часто уезжала в командировки с театром, порой ее не бывало дома неделями. Но в этот раз всё было будто не так.

И только потом я узнала, что мама больше никогда не вернется к нам с папой.

Сейчас модно тащить на сеансе психоанализа всю муть из детства, прорабатывать травмы, растить в себе личность. Искать внутреннюю опору и якоря. Но всё, чего мне хотелось за эти четырнадцать лет, так это спросить:

«— Зачем ты тогда вообще рожала меня, если была не способна на ту любовь, которую я заслуживала?»

Вынырнув из своих мрачных воспоминаний, пожимаю плечами:

— Дети должны быть желанными. Этим цветам жизни положено расти в абсолютной любви. Как ты себе это представляешь, Юль, если я сама не знаю, каково это?

— Ты сейчас говоришь чушь, Ян. — Сестра мягко сжимает мою ладонь. — У тебя всегда были мы. Папа, баба Тоня… я. Мы тебя любим в тысячу раз больше, чем она.

Грустно улыбаюсь, вдруг вспомнив, как ревновала Юльку к ее же маме, как две капли воды похожей на мою. Как мы дрались с сестрой в деревне у Ба, а потом стали самыми близкими на свете людьми…

Да, у меня есть их любовь. Но что, если…

— А что, если