Меняя правила - Анастасия Уайт

Белла сглатывает, и я слышу этот звук. Она проводит костяшками пальцев под глазами.

— Кевин… был другим. Иногда он обращался со мной так же плохо, как и она. Но потом проявлял доброту, и у меня снова появлялась надежда.

Вспоминается история ее матери за ужином:

— Как в больнице?

— Да. Он не отходил от меня два дня. Спал на крошечном диванчике в моей палате. Приносил мою любимую еду, развлекал меня. Он заботился. — Она делает глубокий, дрожащий вдох, на мгновение закрывая глаза. Ее брови сдвигаются, будто от боли. — Его отношение изменилось, когда мне исполнилось шестнадцать, и я начала встречаться с Джейком. Тогда он стал грубым, жестоким в словах и садистским в наказаниях. И моя мать позволяла это. Говорила, что он хочет для меня только лучшего, что это ради моего же блага. Но теперь я понимаю, что это было на самом деле…

— Ревность, — подсказываю я.

Она кивает.

— Однажды он нашел презерватив в моей сумке и вышел из себя. Выпорол меня ремнем, оставив полосы, из-за которых я неделю не могла сидеть без гримасы. Говорил, что учит меня, как себя вести, как быть хорошей девочкой, которая всегда слушается. — Ее голос становится шепотом, тело дрожит.

Я притягиваю ее к груди, и она прячет лицо в изгибе моей шеи.

— Когда мне было семнадцать, он изнасиловал меня. — Ее слова теперь приглушены. — Я рассказала матери, но, как ты уже знаешь, она мне не поверила. Когда она уезжала и оставляла меня наедине с Кевином, его одержимость росла. Сначала он был жесток, насильно прижимал к себе, душил, чтобы я молчала. Чем больше получал, тем больше хотел. Но… — Она резко вдыхает. — Его отношение ко мне начало меняться. — Подарки, нежные прикосновения, ласки. Внезапно его внимание стало приятным, а мое отчаянное желание быть любимой заставило воспринимать его извращенную фиксацию как знак привязанности, как знак любви.

Из ее груди вырывается рыдание, затем еще одно, все тело трясется. Я крепче прижимаю ее к себе, закрываю глаза, пытаясь прогнать образы из головы.

— У меня был роман с отчимом, и я хотела, чтобы мать узнала. Хотела причинить ей боль, как она причиняла ее мне. Хотела доказать, что я лучше, потому что ее мужчина хотел меня.

Несколько долгих секунд я просто держу ее, переваривая слова. Мое сердце колотится о грудную клетку с такой силой, что она наверняка чувствует это.

Наконец я облизываю пересохшие губы:

— Как долго?

— Почти четыре месяца, — шепчет она. — Когда я уехала в колледж, когда между нами появилась дистанция, я наконец поняла, что это было. Он воспользовался мной, моим состоянием, моим безнадежным желанием быть любимой, желанной. Поэтому я убедила себя, что он насиловал меня все это время, и заменила все хорошие воспоминания теми, где мне было страшно, где я боялась, что он задушит меня до смерти. — Ее дыхание прерывается. — Но некоторые вещи я так и не смогла заменить. Например, мою любовь к жесткому, бдсм-сексу. Теперь я жажду его, а познакомил меня с этим он. Это дает мне силу, контроль.

Я провожу рукой по ее спине, желая лишь одного — забрать ее боль.

Она плачет, слезы оставляют мокрые следы на моей груди.

— Однажды, когда я была в гостях, Кевин услышал мой разговор с Мэг. Мы обсуждали парней, с которыми спали в колледже. Позже он загнал меня в ванную и попытался поцеловать. В ответ получил удар в пах. Тогда он понял, что я больше никогда не буду его, что те дни прошли. И он сказал… сказал, что я должна быть благодарна. — Она сглатывает, шмыгает носом. — «Ты так популярна у мальчиков, Изабелла, — сказал он. — Тебе никогда не было интересно, почему? Нет? Тогда я скажу. Это благодаря мне. Я научил тебя удовлетворять настоящего мужчину». В ту ночь меня рвало, пока горло не начало гореть, но я также почувствовала облегчение. Я знала, что все кончено. Он больше не имел надо мной власти. Я знаю, как защититься от него, как заставить его уйти, но он все равно не хочет держаться на расстоянии. Видеть его — значит снова переживать все воспоминания, все сожаления. Поэтому проще просто избегать его.

В комнате повисает тяжелое молчание. Оно такое густое, что я почти чувствую его на коже.

Белла вырывается из моих объятий, смотрит на меня, прикладывая ладонь к моей щеке.

Я прочищаю горло. Оно будто пересохло, словно песок насыпали.

— В тот момент, когда я увидел, как он на тебя смотрит, я все понял. Понял, что он влюблен в тебя, и было так чертовски сложно не наброситься на него сразу. Я хотел убить его.

— Мне так, так жаль.

— Не надо. — Я прижимаю палец к ее губам. — Это не твоя вина. — И снова прижимаю ее к груди.

Пока я держу ее, мысли несутся галопом. Ошеломляющий объем информации, сложные нюансы, которые трудно понять. Или, может, я просто не хочу признавать, что какое-то время этот ублюдок обладал моей девочкой. Черт.

Когда я выводил Мило на прогулку, не мог перестать прокручивать вечер. Откровение бабушки о том, какой одинокой и сломанной Белла была в детстве. Отказ матери признать свою вину. Этот подонок, загоняющий ее в угол, и осознание, что за его отвратительной одержимостью скрывалась настоящая любовь.

А слова ее матери? Блин. Отвращение в голосе, когда она сказала Белле, что ненавидит ее. Собственную дочь, которая за всю жизнь не знала ни доброты, ни заботы.

Я ненавижу ее мать.

И Кевина я ненавижу не меньше. Он чертов манипулятор. Он использовал ненависть жены к собственной дочери, чтобы изолировать Беллу. Заработал ее доверие, а затем сделал ее зависимой от себя. Взрастил в ней покорность, от которой она теперь пытается избавиться. Он — настоящая причина ее мягкотелости, а не только мать. Этот мужчина годами готовил ее. Но зачем? Действительно ли он планировал сделать ее своей? Хватило бы у него смелости попытаться? Я могу только догадываться, что творилось в голове у Кевина, когда он узнал, что у падчерицы есть парень. Спорим, он был в ярости, больной ублюдок.

Он даже не пытался скрыть свои чувства к ней сегодня. Это… было больно. Откровение было жестоким, хотя я не могу объяснить почему.

Потому что она солгала мне?

Технически, она не лгала — он действительно насиловал ее, и не раз.

Потому что она не доверяла мне настолько,