Костя - Джинджер Талбот

Да, именно так — не сексом, а любовью. Я жаден и эгоистичен, и надеялся, что воспоминания будут питать мою изголодавшуюся душу до конца моей одинокой жизни. Но это произвело обратный эффект. В тот момент, когда она ушла от меня, я возжелал большего с отчаянным пылом героинового наркомана, переживающего ломку.

Ее колкие слова вертятся у меня в голове, проигрываясь в бесконечном цикле. Она говорит, что у меня есть выбор, но это заблуждение. Я не могу спасти всех. Кто-то точно пострадает.

Это Аня, или Елизавета и мама. Кого мне выбрать? Линии становятся все более размытыми, а ответы все менее ясными. Может, стоит подбросить монетку.

На столе передо мной полупустая бутылка водки. Мне не следует больше пить. Уже и так рассудок помутился.

Если бы я мог спасти Аню, если бы мы могли сбежать и исчезнуть вместе, простила бы она меня? Любила бы, стала бы моей женой? Родила бы мне детей?

Нет. Потому что даже если я оставлю Аню здесь, для Раисы будет слишком поздно. Как только эти девушки исчезнут в том особняке, они будут потеряны навсегда. И Аня никогда мне этого не простит.

А, к черту. Наклоняюсь вперед, чтобы наполнить стакан. Затем слышу, как Александр и Михаил направляются в мою сторону, и, отодвинув стул, смотрю на них затуманенным взором. Прошлой ночью я почти не спал, просто смотрел на умиротворенное лицо Ани, на легкую улыбку, играющую на ее губах. Представлял, что она видит меня во сне.

— Они готовы? — спрашиваю Михаила. Он кивает, но в его выражении лица есть что-то. Это тень сомнения.

— Как ты относишься к продаже женщин? — выпытываю у него, потому что мне нужно знать, как далеко он готов зайти. — Будь честен со мной.

— Ну... я сделаю все, что прикажут. Но, по правде говоря, это не то, чего я хочу, — он нервничает, испуганно устремляет взгляд на меня, но заставляет себя говорить. — В этой работе меня привлекает вызов. Мне нравится пускать в ход кулаки, нравится достойный бой. Для меня честь быть солдатом Братвы, потому что мы ничего не боимся и заслуживаем уважения. Но вот так доминировать над женщинами... это все равно что драться с детсадовцем. И это не то, чем могла бы гордиться моя мать.

Этой речью он зарабатывает раздраженный взгляд Александра.

А я после вчерашней ночи, проведенной с Аней, на редкость благосклонен.

— Понимаю. К сожалению, это прибыльный бизнес, и отчим не собирается от него отказываться. А мы хорошие солдаты и выполняем приказы.

Бросаю взгляд на Александра, у которого странное выражение лица.

— Ты тоже? — спрашиваю я.

— Дело не в этом, сэр. Просто..., — он колеблется.

— Что? — конечно, у Александра не могла взыграть совесть. Он питается чужими страданиями. Думаю, он бы зачах и умер без этого.

Он морщит лоб.

— Даже не знаю, как объяснить.

— Объяснить что?

— Эти девушки… они ведут себя странно.

Встаю, слегка пошатываясь. Блядь, я и не осознавал, насколько пьян.

— Черт возьми, говори уже прямо.

— С тех пор, как вы наказали Раису... она и две других ведут себя иначе, — Раиса, Татьяна и Зоя. Еще три разрушенные мною жизни.

— Да, — прищуриваюсь, глядя на него, — ты сказал, что они начали вести себя безукоризненно. Это одна из причин, почему я был готов пойти навстречу покупателю и ускорить продажу.

Он хмурится.

— В этом-то и проблема. Они ведут себя почти идеально. Слишком стремятся угодить. Конечно, они и раньше подчинялись мне, но неохотно, как это делают девушки после первого этапа обучения. Но вдруг они стали такими сговорчивыми, словно только и мечтали выполнять мои приказы. Обычно не бывает таких резких переходов, вы и сами это знаете. Всегда есть промежуточный этап, когда они все еще оказывают сопротивление.

Он прав. Когда мы начинаем обучение, женщины поначалу не принимают новую реальность. Они умоляют, пытаются торговаться, манипулируют, молят о спасении. Не могут поверить, что это их новая жизнь. Покорное примирение будущему в качестве секс-рабыни ни для кого не является естественным. Все сначала борются, и требуется, по крайней мере, несколько жестоких недель унижения, чтобы лишить их надежды.

— Почему ты ничего не сказал раньше? — спрашиваю я.

— Простите, сэр. Я несколько раз пытался подойти к вам, но вы отмахивались от меня. В последнее время с вами нелегко разговаривать. Хотя это моя вина, я должен был настоять. Это было просто... имею в виду, я могу ошибаться. Возможно, они просто испугались наказания Раисы и смирились с неизбежным, — но он сам в это не верит.

И внезапно ко мне приходит холодное, жесткое осознание. Очень сомнительно, что девушки так сразу подчинились. Более вероятно, что Аня что-то прошептала Раисе, когда обнимала и утешала ее. Именно так поступила бы Аня.

— Нет, ты прав. Это моя вина. С этого момента, если тебе нужно поговорить со мной, я слушаю, — заверяю его.

— Что будем делать?

Колеблюсь. Я уже согласился отправить девушек. Стоит ли ждать?

— Я допрошу Аню, — говорю я, — может, она прояснит ситуацию, — но смогу ли я заставить ее заговорить?

Когда дело касается ее, я, кажется, теряю волю. И даже если бы смог ожесточить свое сердце настолько, чтобы по-настоящему причинить ей боль, подозреваю, она сильнее, чем я думал.

Я мог бы снова наказать Раису у Ани на глазах, чтобы заставить ее признаться, но Раиса накачана наркотиками и без сознания. Она не придет в себя еще несколько часов.

Тайная, коварная часть меня рада любому предлогу, чтобы не отправлять девушек к покупателю. И я понимаю, что болен до глубины души, что больше так не могу. Я ненавижу то, во что превратился. Я потерян, совершенно потерян, и мне не к кому обратиться.

Александр и Михаил стоят в ожидании дальнейших распоряжений. Интересно, если я все расскажу Ане, и мы вместе попытаемся найти выход из этого безумия, что из этого получится? Бредовая идея, но я настолько отчаялся. Не могу обратиться ни к кому из своих людей за помощью. А Аня умна, находчива, может быть...

Телефон вибрирует в кармане, и я вижу сообщение от отчима: «Видеозвонок через пять минут».

Блядь. Очередные проблемы?

— Звонит отчим. Просто присмотри за девочками и убедись, что они не перестали дышать, — говорю Александру. Дозировки препаратов — вещь тонкая.

Спешу в кабинет. Когда на столе загорается экран, с удивлением вижу маму, улыбающуюся в камеру. Ее лицо, желтоватое и осунувшееся за последний год, округлилось, появился здоровый румянец. Я здороваюсь с ней, и в кадр врывается сестра.

— Костя! Ты ни за что