Костя - Джинджер Талбот

решит многие проблемы, и тебе больше не придется беспокоиться о будущем сестры. Но если тебе все же придется выбирать между мной и ею, то, по крайней мере, пусть моя смерть будет не напрасной.

— Прекрати говорить о своей смерти, — его голос пылающий и сердитый.

Я лишь пожимаю плечами. Надеюсь, что хотя бы заставила его задуматься об убийстве отчима.

— Ладно. Когда мы снимаем это видео?

— Через час или два. Жду, когда привезут специальное оборудование.

— Спасибо, Костя, — голос дрожит от облегчения. — Знаю, в каком ужасном положении ты оказался. Знаю, ты идешь на риск ради меня.

Его темные глаза — бездонные омуты самоотвращения.

— Я не заслуживаю твоего прощения, — он притягивает меня к себе в объятия, крепко обнимая. Я кладу голову ему на грудь. Каждый удар его сердца отдается эхом в моем теле. Мне бы хотелось растянуть этот момент навечно, но у нас нет вечности.

Глубоко вдыхаю его запах, прижимаясь к нему всем телом, как будто могу раствориться в его плоти и стать с ним одним целым. Хочу запомнить каждую секунду, проведенную с ним, и запечатлеть это в своей душе, чтобы, умирая, видеть, чувствовать и слышать только его. Потому что знаю, добром это не кончится. Если Костя решит предпочесть меня семье, Егор позаботится о том, чтобы мы заплатили за это непомерную цену.

— Ты голодна? — желудок урчит при мысли о еде.

— Да. Александр принес хлопья на завтрак, высыпал их на пол и заставил съесть, а меня вырвало, — морщусь при воспоминании и выпрямляюсь, отодвигаясь от Кости.

— Прости, — говорит он отрывистым, защищающимся тоном. — Пойдем что-нибудь поедим. Отныне я буду кормить тебя сам, и он больше так с тобой не поступит. Но сначала оденься.

Снимаю футболку и беру платье с вешалки. Это облегающее белое платье с вырезом до пупка, но оно хотя бы прикрывает тело. Также надеваю туфли на каблуках. Затем он ведет меня через дом на кухню. Я еще ни разу тут не была. Кухня роскошная, со столешницами из белого мрамора и дорогой мебелью, изготовленной на заказ. Пожилой мужчина что-то готовит, и я хмуро смотрю на него, пока Костя идет к холодильнику и достает фрукты и вареники. Он разогревает вареники в микроволновке, и мы направляемся в столовую перекусить.

— Я видел твой взгляд. Просто хочу, чтобы ты знала, что не все мои слуги — плохие люди. Они не в курсе всех нюансов моей работы и не считают, что вправе задавать вопросы, — говорит он, пока я торопливо жую.

— Они могли бы уволиться.

— Да брось, Аня, ты же знаешь, что нет. Они дети слуг, которые тоже работали на нас, и внуки, и правнуки. Мы платим им очень хорошо, а они не задают вопросов и не увольняются, — он не утруждается объяснить, что произойдет, если они попытаются. Ему и не нужно.

После обеда мы возвращаемся в фотостудию, где мужчина устанавливает какое-то видеооборудование, направленное на кровать, заменяя прежнюю камеру. У него темные волосы, и правая половина лица красива, как у кинозвезды. Но левая обезображена толстым шрамом и слегка провисает.

Мужчина, который оседлал меня, сидит в кресле, что-то листая в телефоне, и выглядит скучающим. Его губа распухла, на ней глубокая ссадина после удара Кости.

Когда мы входим, он поднимает глаза. Я бросаю на него сердитый взгляд, а он отвечает усмешкой.

— Вот что мы сделаем, — говорит Костя, в точности описывая сценарий, пока человек со шрамом устанавливает штатив камеры. Затем Костя достает из комода капюшон и надевает его. Он выглядит как самый сексуальный грабитель в мире.

Я стою рядом с кроватью в футболке и трусиках и съеживаюсь, когда он приближается ко мне, умоляюще качая головой.

Обращаюсь к воображаемому объекту рядом с камерой, представляя, что это Костя.

— Костя, пожалуйста, не заставляйте меня это делать!

Костя объяснил, что они немного поколдуют над видео, и все будет выглядеть так, будто он стоит рядом с оператором и отдает мне приказы.

Склоняю голову и пускаю в ход все свои актерские способности. Когда поднимаю глаза, по моему лицу текут слезы. Киваю в сторону пустого места, куда вмонтируют Костю и, захлебываясь рыданиями, медленно снимаю футболку.

Снова смотрю в камеру и замираю. Это та часть, которую они отредактируют, добавив запись, где Костя орет, чтобы я сняла трусики. Киваю, прикусывая губу и, плача еще сильнее, вылезаю из трусиков.

Затем изображаю испуг и смотрю на Костю, который стоит там и с затаенной угрозой смотрит на меня сверху вниз. Не понимаю, как они заменят его кем-то, чтобы все выглядело так, будто другой мужчина нападает на меня, но Костя клянется, что это возможно.

Костя слегка бьет меня по щеке. Я реагирую так, словно нахожусь на сцене, и в преувеличенной манере, откидываю голову в сторону и кричу.

Затем он хватает меня за руку и заставляет лечь на кровать лицом вниз.

Через минуту его толстый, твердый член будет внутри меня. Между ног становится влажно, а соски твердеют в предвкушении.

Костя заламывает мне руку за спину, и я громко хнычу для пущего эффекта. Он шлепает меня по заднице, сначала по правой ягодице, потом по левой. Это поразительно эротично. Я хочу выгнуть спину и приподнять зад, чтобы побудить его отшлепать меня сильнее. Но приходится напоминать себе, что я должна играть роль, извиваясь, как будто мне больно.

— Пожалуйста! — кричу, когда он шлепает снова и снова. — Я выполняю все приказы! Вам необязательно делать мне больно! Пожалуйста!

Он игнорирует меня, шлепая сильнее. Свободной рукой сжимаю матрас, ягодицы горят, и удовольствие перерастает в боль, но я знаю, что он вынужден это делать. Костя предупреждал, что будет больно, и не солгал.

Когда он заканчивает, кожу на ягодицах покалывает. Я притворно всхлипываю в матрас, пока Костя вытаскивает член из джинсов и натягивает презерватив. Затем он забирается на меня и грубо засовывает пальцы внутрь. Подавляю стоны чистого удовольствия, пока он трахает меня ими, проводя большим пальцем по клитору при каждом толчке.

— Раздвинь ноги, — приказывает он, — задницу кверху.

Подчиняюсь, утыкаясь лицом в матрас и испуская еще несколько притворных всхлипов. Когда чувствую, как головка его члена проскальзывает в мою дырочку, издаю сдавленный крик мучительной боли.

Костя сжимает мои бедра и врезается в меня снова и снова. Это грубо, неистово, уродливо, прекрасно. И я борюсь с подкатывающим оргазмом. Нет. Я не могу кончить перед камерой. Я притворяюсь, что меня насилуют. Не кончай, не кончай...

Словно почувствовав, насколько я близка к оргазму, он мучительно