Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! - Алекса Рид

Память вернулась вместе с ледяным уколом страха в солнечное сплетение. Грохот колес, снег во рту, его руки, резко увлекающие меня в сторону, сокрушительный хруст стекла под нами. Я приподнялась на локте, и мир поплыл еще сильнее. Без очков я была почти слепа на расстоянии больше вытянутой руки. Все превращалось в цветовые пятна и тени.

Дверь в спальню скрипнула. В проеме возникла высокая, темная тень, которая через секунду обрела смутные, но узнаваемые черты Рихарда.

— Проснулась? — его голос был низким, утренним, без привычной служебной резкости.

— М-м… — я промычала, беспомощно щурясь. — Я… ничего не вижу.

— Это понятно, — он вошел в комнату, и его фигура стала чуть четче. Он был в простых темных брюках и белой, расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Ну где очки, когда они так нужны⁉

— Новые очки я уже заказал в самой лучшей мастерской. Но сделают их только завтра.

— Завтра? — голос мой прозвучал жалобно. Целый день в этом тумане?

— Завтра, — подтвердил он. Подошел ближе и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. — Как ты вообще без них? Далеко видишь?

Я покачала головой, чувствуя себя нелепо уязвимой.

— Очень плохо. Дальше своей руки — все как в густом молоке. Читать не могу. Лица различаю с трудом.

Он посмотрел на меня, прищурившись, и вдруг уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

— Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На слепого котенка. Который пытается выглядеть сердитым, но из-за того, что ничего не видит, только щурится и тыкается носом не в ту сторону.

Меня слегка покоробило от сравнения, но обидеться я не успела.

— Ладно, котенок. Подъем. Завтрак уже готов. И не пытайся геройствовать — по стенам не шаркай, я поведу.

День, который начался с ощущения беспомощности, медленно превратился в нечто… странное. Интимное. И до смешного неловкое.

За завтраком я, пытаясь налить себе чай, промахнулась мимо чашки и залила скатерть. Рихард, не говоря ни слова, вытер лужу, передвинул мою руку прямо на ручку чайника и накрыл своей ладонью, направляя носик точно в чашку. Его пальцы были твердыми и теплыми. Я замерла, ощущая каждый его сустав.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как горит лицо.

— Не за что, — ответил он просто, но не убрал руку сразу, давая мне закончить.

Потом я попыталась помочь ему убрать со стола и, приняв размытое темное пятно за табурет, решительно наступила на кошачью миску. Пустая, к счастью. Грохот был оглушительным. Рихард, стоявший у раковины, обернулся.

— Цель поражена? — спросил он с невозмутимым видом.

— Кажется, да, — сдавленно ответила я, ощупывая ногой пластиковые осколки. — У тебя есть кот?

— Нет, но когда-то был.

Он вздохнул, подошел, отодвинул меня в сторону и сам убрал последствия моей «атаки». Его спина, в тонкой ткани рубашки, была прямо перед моим размытым взглядом. Широкая, надежная.

Самым неловким моментом стало, когда я, выйдя из ванной и плохо ориентируясь в пространстве, вместо того чтобы повернуть в гостиную, уперлась лицом ему прямо в грудь. Он стоял в коридоре, и я, не видя его, прошла прямо в него.

Он не отпрянул, лишь слегка ахнул от неожиданности и обхватил меня за плечи, чтобы я не потеряла равновесие.

— Ты куда? — его голос прозвучал прямо над моей головой.

Я отшатнулась, но его руки не отпустили. Мое лицо было в сантиметрах от его груди. Я чувствовала тепло его тела… Сердце бешено заколотилось — уже не от страха, а от чего-то другого.

— Я… я думала, тут проход, — выдавила я.

— Проход — на два метра левее, — он сказал, и в его голосе послышалась улыбка. — Пойдем, я проведу.

Он не взял меня за руку. Он просто положил свою ладонь мне на поясницу, легким, направляющим прикосновением, и повел за собой. Это простое прикосновение прожигало ткань халата. Весь день он был моими глазами. Он читал мне вслух заголовки из утренней газеты (ничего интересного, к счастью), находил мою брошь, которая упала под кресло, подсказывал, где лежит сахарница. И делал это без раздражения, с какой-то спокойной, почти умиротворенной терпеливостью, которая была в нем так же неожиданна, как и эта внезапная домашность.

К вечеру я уже немного освоилась, научилась различать крупные предметы и осторожно передвигаться, держась за стены или мебель. Он развел огонь в камине, и мы сидели в гостиной — он в своем кресле с книгой, я на диване, укутавшись в плед, и просто слушала тишину, нарушаемую только потрескиванием поленьев и редким шелестом страниц.

— Не скучно? — спросил он вдруг, не отрываясь от книги.

— Нет, — ответила я искренне. Это была странная, выпавшая из реальности передышка. Никаких бумаг, никаких угроз, никаких судов. Только тепло камина, его присутствие в комнате и этот размытый, уютный мир.

— Хорошо.

Наступила еще одна долгая пауза. Пламя отбрасывало на его лицо танцующие тени, делая резкие черты мягче.

— Знаешь, — сказал он тихо, глядя в огонь, — иногда я забываю, что бывают такие дни. Просто тишина.

— Ты всегда настолько… занят, — осторожно заметила я.

— Да. И это часто — способ не слышать тишину, — он отложил книгу и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке было серьезным.

Я не знала, что ответить. В его словах была та самая боль, о которой говорила Фрида. Боль от предательства, от одиночества, от необходимости всегда быть сильным.

Внезапно он встал и подошел к окну, отдернул штору.

— Кажется, снова снег пошел, — произнес он задумчиво. Потом обернулся.

— Хочешь чаю?

— Чай был бы прекрасен, — улыбнулась я.

Он кивнул и направился на кухню. Я осталась сидеть, глядя на его размытую спину, чувствуя, как что-то внутри тает и размягчается, как лед на стекле под теплом камина. Этот день, несмотря на все неловкости и мою беспомощность, был каким-то… целительным.

Он вернулся с двумя чашками, поставил одну на столик рядом со мной.

— Осторожно, горячо. Ровно перед тобой.

— Спасибо, — я потянулась, нащупывая блюдце. Мои пальцы встретились с его — он все еще придерживал чашку, чтобы я не опрокинула. Мы замолчали, и в тишине снова зазвучало потрескивание огня.

Именно в этот момент тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Рихард вздрогнул, его пальцы разжались. Я услышала, как он тихо выругался себе под нос.

— В семь вечера, — пробормотал он, уже вставая. — Кто бы это мог быть?

Он вышел в прихожую. Я сидела, прислушиваясь, сердце невольно заколотилось чаще. Шаги, скрип открываемой