Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! - Алекса Рид

— Добрый вечер, генерал! Простите за беспокойство так поздно! Это Юма, соседка Элизы с Бергенштрассе! Мне сказали, что она переехала к вам. Я тут… хотела сшить ей платье, нужно снять мерки! И захватила пирог, думала, может, скучает…

Голос Юмы звучал беззаботно и дружелюбно. Но что-то холодное пробежало у меня по спине. Как она узнала, где мы? Кто ей сказал? И зачем ей понадобилось сшить мне платье?

Я услышала, как Рихард, после короткой паузы, произнес вежливо, но сдержанно:

— Входите, пожалуйста. Элиза в гостиной.

Шаги. И в размытом дверном проеме возникло знакомое цветовое пятно — яркая кофта, пушистые светлые волосы. Юма вошла в комнату, держа в руках сверток и плетеную корзинку.

— Элиза, привет! Ой, а ты что это без очков? — ее голос был полон искреннего участия.

Но я, плохо видя ее лицо, почему-то смотрела не на нее, а на размытую фигуру Рихарда, который остановился в дверях позади нее. Его поза была не просто настороженной. Она была готовой к удару. Он смотрел не на гостью, а на корзинку в ее руках. И выражение его лица в прыгающих тенях огня было не вежливым, а жестким, аналитическим — как в тот момент, когда он оценивал угрозу на улице.

Глава 24

«Больше доверять людям»

Пирог оказался яблочным, с хрустящей корочкой и щедрой щепоткой корицы, точно таким, какой я любила в детстве. Аромат заполнил гостиную, смешиваясь с запахом дыма из камина и чая. Юма развернула сверток, ловко нарезала ломти и устроилась рядом со мной на диване, болтая без умолку. Она рассказывала о соседях с Бергенштрассе, о том, как миссис Гросс ворчала, что я уехала, не попрощавшись, о том, как её младший брат учится теперь на стеклодува.

— А твои очки? — сочувственно покачала она головой, протягивая мне тарелку.

— Попала в переделку. Хорошо, что генерал был рядом.

Я улыбнулась с благодарностью принимая теплый ломоть. Пирог таял во рту, сладкий и уютный. Я украдкой наблюдала за Рихардом, который сидел в своем кресле, отхлебывая чай. Его поза была расслабленной, но взгляд оставался острым, будто сканировал комнату на предмет угроз. Однако под влиянием тепла, пирога и болтовни Юмы моя настороженность потихоньку таяла. Возможно, я действительно слишком параноидально настроена. Возможно, эта девушка и правда просто добрая соседка. Нужно больше доверять людям.

— Спасибо, Юма, — искренне сказала я. — Это очень мило с твоей стороны. Пирог восхитительный!

— Пустяки! — Она махнула рукой, и её светлые кудри заплясали.

— Я люблю готовить. А еще шить. Собственно, поэтому и пришла! — Она лукаво подмигнула.

— Я видела, как ты уходила в том строгом сером платье, и подумала: такой женщине нужно что-то… яркое. Что-то, что подчеркнет твои формы, а не скроет их. У меня есть кусок прекрасного бордового бархата — просто твой цвет! Нужно взять мерки.

Меня тронуло её предложение. После долгих лет безликой, «приличной» одежды, предписанной Энзо, мысль о чём-то созданном специально для меня, а не для его репутации, казалась волшебной.

— Это… очень любезно, — прошептала я, чувствуя, как теплеет внутри. — Я бы с радостью.

Рихард, услышав это, слегка нахмурился.

— Мерки? Сейчас? — его голос прозвучал нейтрально, но я уловила лёгкое неодобрение.

— Ой, генерал, не смущайте нас! — засмеялась Юма, вставая и подбирая свою корзинку, из которой выглядывала сантиметровая лента.

— Мужчинам на этом этапе делать нечего. Это чисто женское таинство! Мы ненадолго, в спальню удалимся. Или… — она огляделась, — в кабинет? Чтобы просторнее было?

Рихард взглянул на меня. Я кивнула. Мне и правда хотелось побыть с Юмой наедине, почувствовать нормальность этого простого женского ритуала.

— Кабинет, — коротко сказал он. — Дверь не закрывайте.

Мы перешли в его кабинет. Здесь пахло старыми книгами, воском и его одеколоном — знакомый, успокаивающий запах. Юма поставила корзинку на стол и жестом пригласила меня встать посередине комнаты.

— Ну-ка, встань прямо, руки в стороны, — скомандовала она с деловой улыбкой, разматывая ленту.

Я повиновалась. Мир вокруг был по-прежнему размыт, но её близкое присутствие, её лёгкие, уверенные движения были утешительны. Она присела на корточки, измеряя длину от талии до пола, её пальцы ловко орудовали лентой. Потом встала, измеряя обхват груди, талии, бёдер. Её прикосновения были профессиональными, без лишней фамильярности.

— У тебя прекрасные пропорции, — задумчиво проговорила она, записывая цифры в маленький блокнотик.

— Настоящая женская фигура. Не то что эти ходячие вешалки из высшего света.

Я смущённо улыбнулась. После долгих лет насмешек Энзо такие слова были бальзамом на душу.

— Спасибо, — пробормотала я.

— И эта метка… — её голос внезапно смягчился. Она взяла мою руку, осторожно отогнула манжет халата. Пальцы коснулись кожи рядом с перламутровым символом, но не самой метки.

— Какая красивая. Сложная. Как будто звёздная карта.

Я вздрогнула от её прикосновения, но не отдернула руку. В тоне не было ни зависти, ни осуждения — лишь искреннее любопытство и, показалось мне, грусть.

— Это… метка истинной пары, — тихо призналась я, чувствуя странную потребность поделиться этим с кем-то, кроме Рихарда и Фриды.

— Сначала я её боялась. Думала, это новое проклятие, новый способ связать меня по рукам и ногам.

— А теперь? — спросила Юма, не отпуская мою руку.

Я задумалась, глядя на размытый силуэт её светлых волос.

— А теперь… теперь я понимаю, что это не цепь. Это… якорь. В хорошем смысле. С ним… с Рихардом… я не чувствую себя одинокой. Даже когда страшно. Он рядом. И метка… она как напоминание об этом. Что я не одна. Что мы не одни.

Я говорила больше для себя, чем для неё, впервые формулируя эти мысли вслух. И, произнося их, осознала, насколько они правдивы.

Юма слушала, не перебивая. Потом медленно выдохнула.

— Какая красивая сказка, — прошептала она, и её голос вдруг изменился. В нём исчезла лёгкость, осталась какая-то ледяная, резкая нота.

— «Не одна». «Якорь». Вы все так говорите. Прячетесь за этими красивыми словами.

Я замерла, почуяв неладное.

— Что?..

— Вы, истинные пары, — продолжала она, и её пальцы внезапно впились в моё запястье с силой.

— Вы думаете, что вы особенные? Что вам всё позволено? Эта метка — не красота. Это клеймо. Стыд. Позор для всего нашего человеческого рода!

Её лицо, размытое для меня, исказилось гримасой такой чистой, безумной ненависти, что по моей спине побежали ледяные мурашки. Она рывком дернула мою руку, и в её другой руке, выхваченной из складок юбки, блеснуло что-то короткое и острое. Кинжал.

— Такие, как ты, не должны жить! — прошипела она, занося руку.

— Твоя