Без права на чувства - Ольга Сахалинская

Кровь заливает глаза, но я не чувствую боли. В голове лишь одна мысль: я должен защитить Арину, даже если это значит, что придётся убить этого ублюдка.

Вдруг чья-то сильная рука хватает меня за плечо и оттаскивает в сторону. Передо мной стоит охранник, его лицо непроницаемо.

— Хватит! — рявкает он. — Вы оба выметайтесь отсюда! Иначе вызову полицию.

Влад тяжело дышит, вытирая кровь с разбитой губы. Он смотрит на меня ненавидящим взглядом, полным злобы и презрения.

— Это ещё не конец, Градов, — цедит он сквозь зубы. — Я тебе это так не оставлю.

Я ничего не отвечаю, лишь сплёвываю кровь на пол. Охранник выталкивает нас на улицу, в холодную ночную тьму.

Стоя на пустынной улице, я чувствую себя опустошённым и разбитым. Знаю, эти двое не успокоятся, что они сделают всё, чтобы разрушить мои отношения с Ариной.

Закуриваю сигарету, вдыхая горький дым. В голове роятся мысли, одна мрачнее другой.

Внезапно в кармане вибрирует телефон. На дисплее высвечивается: Арина. Сердце ёкает от тревоги.

Глава 27. Арина

Сжимаю телефонную трубку влажной ладонью, прислушиваясь к затянувшимся гудкам. Сердце колотится всё сильнее, нетерпение борется с волнением. Уже готова сдаться, когда раздается щелчок, и в трубке звучит настороженный голос:

— Арина?

Перехватывает дыхание.

— Да, — выдыхаю я. — Что делаешь? Приезжай.

— Что-то случилось? — в его голосе сквозит тревога, хриплый, без привычной игривой нотки.

Собираюсь с духом, делая глубокий вдох. Идея, казавшаяся час назад такой романтичной и смелой, теперь, под напором его мрачного настроения, рассыпается на осколки.

— Родители с братом уехали… в Томск, к бабушке. Должны были завтра, но получилось сегодня вечером. Я… одна.

Снова тишина. Я буквально чувствую, как он перерабатывает информацию.

— И что? Боишься одна? — в его голосе, наконец, проскальзывает знакомая ирония. — Со мной, может, будет еще страшнее, — слышу улыбку в его голосе.

— Хочу побыть с тобой, — признаюсь я.

— Даже так? — скорее утверждает, чем спрашивает. Слышу, как он затягивается сигаретой, и представляю струйку дыма, исчезающую в ночном воздухе.

— А что мы будем делать, малышка? — в его голосе сквозь привычный тембр прорывается усталость и растерянность.

Хватаюсь за первый попавшийся предлог, стараясь говорить бодро, чтобы скрыть внезапное смущение.

— В настолку играть. И я тебя обязательно обыграю!

Он тихо смеётся, и в этом смехе я слышу горечь.

— Как интересно, — тянет он. — Ладно, жди, малышка. Скоро буду.

Мирон сбрасывает, не попрощавшись.

Что-то не так. Он странный.

Ожидание тянется мучительно долго. Хожу из комнаты в комнату, поправляя уже идеально застеленный плед на диване, переставляю кружки на кухне и, выключив свет, наблюдаю за тёмным двором.

Наконец, двор освещают фары, и возле подъезда тормозит такси, откуда, сгорбившись, выходит Мирон.

Почему он на такси?

Звонок в домофон. Распахиваю дверь, еще до того, как он успевает подняться на мой этаж.

Он медленно поднимается, минуя лифт, тяжело ступая по ступенькам. Когда выходит из полумрака лестничной клетки на свет прихожей, у меня вырывается короткий, сдавленный вскрик.

Мирон выглядит ужасно. Ссадины на скулах, рассечённая губа, под глазом расплывается тёмное пятно. Он похож на раненого зверя, загнанного в угол.

— Боже мой! Что с тобой? — выдыхаю я, прикрыв рот ладонью.

Бросаюсь к нему. Руки тянутся к его лицу, но замираю, боясь прикоснуться.

Мирон молча, тяжело дыша, шагает ко мне и обхватывает так сильно, что хрустят ребра. Зарывается лицом в мои волосы, и я чувствую, как напряжено его тело, как дрожат руки.

— Ничего, малышка, ничего, — шепчет он хрипло, целуя мою щеку, шею, плечо. — Всё нормально.

Но это не нормально. Он шипит от боли, когда его распухшая губа касается моей кожи. От него пахнет холодным ночным воздухом, дымом и чем-то металлическим, терпким — кровью.

Отстраняюсь, держа его за рукав куртки.

— Пойдём, — голос дрожит, готовый сорваться на крик.

Я тяну его в квартиру, захлопываю дверь. Он позволяет себя вести, скидывает верхнюю одежду и ботинки. Под курткой на светлой футболке видны грязные разводы. Веду его на кухню и усаживаю на стул под ярким светом люстры. Теперь всё видно отчетливо: кровь, ссадины… Сердце сжимается от боли и страха. На секунду мир сужается до точки. Я не вижу кухню, не слышу гул холодильника.

— Сиди. Не двигайся, — командую я, пытаясь взять себя в руки, и бегу за аптечкой.

Когда возвращаюсь, Мирон сидит, обхватив голову руками и уставившись в пол. Торопливо достаю перекись, ватные диски, мазь. Встаю перед ним, между его коленями, чтобы было удобнее обрабатывать лицо. Он молча поднимает взгляд. В тёмных, бездонных глазах плещется боль, злость и усталость.

— Кто тебя так? С кем ты подрался? — не выдерживаю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— С ребятами, — уклончиво отвечает он.

— Друзьями твоими?

— С ними.

— И часто такое между вами происходит? — прищуриваюсь, глядя ему в глаза.

— Впервые, — говорит он, что меня ещё больше удивляет.

— Что не поделили?

— Это неважно, Арин, — уклончиво отвечает Мирон.

— Сейчас будет немного щипать, — предупреждаю я, пропустив его реплику, и осторожно прикасаюсь к травмированной губе. Перекись шипит.

Он морщится, вздрагивает, но остается неподвижным. Склонившись над ним, дую на рану, осторожно обрабатывая, чувствуя, как сокращается его кожа под моими пальцами. Мы оба дышим глубоко, прерывисто. Я сосредоточена, вкладываю всю нежность в каждое прикосновение.

И вот, когда всё самое неприятное позади и остаётся только нанести заживляющую мазь, его руки обхватывают мои бёдра. Сначала просто держат. Потом большие пальцы начинают водить по внутренней стороне, прямо по тонкому шёлку халата. Я замираю с баночкой в руках.

— Мир… дай закончить, пожалуйста.

Он молчит. Тяжёлый, горячий взгляд обжигает мое декольте. Рывком развязывает поясок халата, и ладонь скользит внутрь, обжигая оголённую спину, сжимает ягодицу так сильно, что я непроизвольно вскрикиваю. Он притягивает меня ещё ближе, утыкается лицом в живот и снова шипит от боли, но не останавливается.

— Перестань, — шепчу я, почти без сил. — Тебе же больно.

— Не больно, — бурчит он в мой живот, и его губы обжигают кожу. — Больно мне будет без тебя.

Я опускаю руки к нему на голову, погружаю пальцы в густые тёмные волосы, слегка царапая ногтями кожу головы. Глухой стон облегчения и наслаждения вырывается из его груди, и он замирает, весь растворившись в этом прикосновении.

— Мне так плохо, малышка, — шепчет он, и его голос вдруг становится детским, потерянным.

— Что случилось? — шепчу я, продолжая гладить его