Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

Внутри меня всё болезненно сжалось, словно кто-то плеснул ледяной воды прямо на сердце. В памяти мгновенно всплыл образ Софи в ювелирном магазине — её закрытое пальто, взрослый, отстраненный взгляд и этот чертов парик, скрывающий хирургические шрамы после трепанации. Мне до безумия хотелось уткнуться маме в колени и рассказать всю правду. Рассказать, какую цену нам с Даниэлем пришлось заплатить, чтобы Софи сегодня просто жила, дышала и ходила по магазинам. Хотелось смыть с себя эту липкую грязь чужого осуждения.

Но я посмотрела на маму, на её счастливую улыбку — и поняла, что эта тайна останется со мной навсегда. Я не имела права разрушать тот хрупкий мир, который Даниэль построил вокруг нас двоих.

Я мягко улыбнулась, накрывая мамину ладонь своей.

— Нет, мам, мы не ссорились, — мой голос прозвучал удивительно спокойно и убедительно. — Просто Софи долго не было в городе, она только недавно вернулась. Ей делали операцию... плановую, обследование. И у неё сейчас, и у меня очень много забот с учебой. Мы просто общаемся немного реже, вот и всё. У каждой своя жизнь.

Мама внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь поймать тень лжи, но я научилась прятать свои эмоции слишком хорошо. Она лишь тихо вздохнула, поверив мне.

— Жаль... — мягко сказала она. — Она хорошая девочка. Берегите вашу дружбу, Элин. Такими людьми не разбрасываются.

— Я знаю, мам. Давай разрезать пирог.

Я поднялась, чтобы взять нож, и повернулась к окну, пряча лицо в тени. За стеклом, на противоположной стороне улицы, в полумраке дождливого вечера стоял знакомый черный внедорожник. Охрана Даниэля. Он приставил ее к нам, чтобы защищать?

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как по щеке катится одна-единственная, горячая слеза. Софи жива. Мама празднует день рождения дома. Сделка выполнена до конца. И пусть Дрейки считают меня предательницей, а Даниэль держит меня на расстоянии телефонного звонка, глядя на огни этой машины в темноте, я впервые за долгое время почувствовала себя защищенной.И в этой тишине домашнего праздника это было единственным, что имело значение.

***

Прошел еще один месяц.

Моя жизнь окончательно превратилась в ровную, предсказуемую прямую. Университет, дом, бесконечные конспекты. Я медленно училась дышать заново, уверяя себя, что все призраки прошлого наконец-то оставили меня в покое.

Пока в один из субботних дней мир снова не сошел с ума.

Я выходила из крупного торгового центра с пакетом продуктов, когда прямо у входа, у самой парковки, меня окликнул громкий, до боли знакомый женский голос:

— Элин! Милая, неужели это ты?

Я вздрогнула и обернулась. Из белоснежного представительского седана выходила миссис Дрейк. Она выглядела как всегда элегантно, в светлом кашемировом пальто, а за ней из машины степенно появился и старший Дрейк. Они оба сияли. Но по-настоящему мое сердце пропустило удар, когда с заднего сиденья вышла Софи. Она была в мягком берете, который искусно скрывал линию её каштанового парика, и выглядела гораздо более живой и окрепшей, чем месяц назад в ювелирном.

— Здравствуйте, — выдохнула я, мгновенно теряясь и крепче сжимая ручки пакета.

— Боже, как хорошо, что мы тебя встретили! — миссис Дрейк подошла и ласково коснулась моего плеча. Было очевидно: родители Дрейков абсолютно не знали о том, что наша дружба с Софи разрушена. Для них я всё еще оставалась той самой близкой девочкой, которая годами не вылезала из их дома. — У нас сегодня огромный праздник, семейный ужин. Мы празднуем окончательное выздоровление Софи, её первый официальный выход в свет после... ну, после всех этих заграничных обследований. Мы как раз едем домой. Элин, ты обязана поехать с нами! Никаких возражений.

Внутри меня всё похолодело. Поехать в особняк Дрейков? Туда, где каждый угол напоминал мне о Даниэле? Туда, где сам Даниэль, скорее всего, будет сидеть за столом?

— Ой, нет... что вы, спасибо огромное, но мне неудобно, — я отступила на шаг, отчаянно пытаясь придумать предлог. — У вас семейный круг, праздник... Да и у меня дома мама, мне нужно возвращаться, правда. Я буду только мешать.

Я невольно посмотрела на Софи, ожидая, что она сейчас подхватит мои слова, сухо поспешит избавиться от моего присутствия. Ведь это она месяц назад дала понять, что между нами выросла стена.

Но Софи молчала. Она смотрела на то, как я судорожно пытаюсь отказаться, как прячу глаза, и вдруг... её взгляд изменился. В нем не было прежней ледяной обиды или высокомерия. Пережитый ужас болезни и, возможно, долгие недели одиночества в что-то перевернули в ней. Она увидела мою искреннюю растерянность. Обида, которая казалась монолитной, вдруг дала трещину. Софи смягчилась.

Она сделала шаг вперед, мягко перебивая свою мать:

— Элин, перестань. Мама права. Поехали с нами.

Я уставилась на неё, не веря собственным ушам.

— Пожалуйста, — тихо, почти умоляюще добавила Софи, и в её голосе на мгновение проскользнула та самая прежняя, родная Соф, по которой я так отчаянно скучала. — Хватит бегать друг от друга. Поехали. Нам... нам всем это нужно.

Старший Дрейк ободряюще кивнул, а его жена уже практически забрала у меня пакет с продуктами, передавая его водителю. У меня просто не осталось путей к отступлению. Софи сама сделала шаг навстречу. Та, которая явно решила никогда меня не прощать, сейчас открывала передо мной дверь машины.

— Хорошо, — тихо сдалась я, садясь на заднее сиденье рядом с Софи.

Всю дорогу до особняка мы молчали, но это не было удушливое, враждебное молчание. Софи незаметно протянула руку и слегка коснулась моих пальцев под пальто — короткое, едва ощутимое прикосновение, которое говорило больше тысячи слов. Она была готова слушать. Она была готова оттаять.

Когда машина въехала на территорию поместья и припарковалась у крыльца, я вышла, чувствуя, как колени начинают мелко дрожать. Особняк встретил нас привычным теплом и мягким светом окон. Мы вошли в просторный холл, миссис Дрейк что-то весело рассказывала кухарке, голоса разносились по дому, создавая иллюзию абсолютного, довольного счастья.

Я разулась, поправляя свитер, и подняла голову.

На верхнем пролете массивной дубовой лестницы, держа руку на перилах, стоял Даниэль.

На нем были простые брюки и домашняя темная рубашка с расстегнутым воротом. Услышав шум, он медленно перевел взгляд вниз. Когда его обсидиановые глаза сфокусировались на мне, стоящей посреди его холла в окружении его улыбающейся семьи, он замер. Ни один мускул не дрогнул на