Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

Даниэль скинул пиджак на ближайшее кресло и подошел вплотную. Между нами снова не осталось воздуха. Химия, которая весь вечер тлела в столовой его родителей под прицелом чужих взглядов, здесь, в уединении его дома, вспыхнула сокрушительным, первобытным пожаром. Мы оба тяжело дышали, глядя друг другу прямо в глаза.

— Ты думаешь, я не слышал, что она тебе говорила там, наверху? — его голос упал до опасного, вибрирующего шепота. Он поднял руку и оперся ладонью о стену прямо над моим плечом, нависая надо мной всем своим крупным, тренированным телом. —«Человек не моего уровня». Она повторяла то, во что я сам заставил её поверить. Я выстроил эту чертову стену из твоего унижения, чтобы спасти её. Но видеть, как ты глотаешь эту грязь и молчишь... смотреть на тебя за этим столом и притворяться, что ты для меня пустота…

Его обсидиановые глаза потемнели настолько, что зрачки полностью слились с радужкой. В них больше не было льда. Там бушевало то самое жгучее, безумное пламя, которое он сдерживал целый месяц.

— Я чуть не разнес эту столовую на куски, Элин, — прорычал он, и его пальцы судорожно сжались, касаясь моих волос. — Всё кончено. Операция прошла. Её жизнь в безопасности, и она никогда не узнает правду, раз ты так хочешь. Но я больше не могу. Слышишь меня? Я больше не буду сдерживать себя по отношению к тебе. Мой лимит контроля исчерпан до последней капли.

Мое сердце сделало сумасшедший удар и, казалось, просто перестало биться. Восхищение его силой, страх перед его одержимостью и дикое, ответное притяжение, которое я подавляла в себе с самой первой ночи, разом вырвались наружу, снося все мои защитные барьеры. Я больше не хотела быть сильной. Не хотела быть гордой.

— Даниэль... — выдохнула я, и это прозвучало как капитуляция.

Он не стал больше ждать. Он перехватил мое лицо ладонями, жестко вплетая пальцы в мои волосы, и впился в мои губы поцелуем.

Это было не просто прикосновение — это было объявление войны, долгожданный взрыв механизма, который мы так долго держали в руках. Его губы были горячими, требовательными, голодными. Он целовал меня так, словно пытался забрать себе мою душу, выжечь во мне любые воспоминания о Райане, об унижениях Софи, о нашей лжи. Я застонала прямо ему в губы, теряя остатки разума, и мои руки сами взлетели вверх, цепляясь за его плечи, впиваясь ногтями в плотную ткань его рубашки.

Я отвечала ему с той же яростью. Весь тот месяц изоляции, вся боль и скрытое, подавленное восхищение его масштабом выплеснулись в этот поцелуй. Я буквально плавилась в его руках, вдыхая его горький, морозный аромат, чувствуя, как его сильное тело прижимает меня к стене с такой силой, что из легких выбивало воздух.

Даниэль глухо зарычал, отрываясь от моих губ всего на долю секунды, чтобы покрыть быстрыми, обжигающими поцелуями мою челюсть, шею, задерживаясь у самой ключицы. Мое пальто полетело на пол. Его пальцы, дрожащие от колоссального напряжения, скользнули под шелк моего свитера, обжигая обнаженную кожу спины. От этого прикосновения по моему телу прошла судорожная, сладкая дрожь.

Ткань одежды казалась лишней, удушающей преградой. Даниэль не просто раздевал меня — он забирал себе каждый дюйм моей кожи, шумно, прерывисто дыша мне в губы. Его ладони, широкие и горячие от хлынувшего в кровь адреналина, скользили под шелк моего синего свитера, сминая ткань и поднимаясь выше по ребрам. Его пальцы, огрубевшие на стыках, жестко впились в мои лопатки, заставляя меня прогнуться в спине и сильнее прижаться к его сокрушительно твердой груди.

— Даниэль... — выдохнула я, теряя опору под ногами, когда его губы оторвались от моих и проложили влажную, обжигающую дорожку вниз, к подбородку, а затем к ямке на шее.

Он глухо, утробно зарычал. Одним резким, не терпящим возражений движением он перехватил подол моего свитера и потянул его вверх, через мою голову. Я инстинктивно вскинула руки, помогая ему освободить меня от ткани. Свитер полетел куда-то в темноту холла, с тихим шорохом приземлившись на полированный мрамор. Холодный воздух просторной гостиной лильнул к моему обнаженному телу, но я тут же перестала его чувствовать, потому что Даниэль снова вжался в меня. Его ладони легли на мои открытые плечи, пальцы до боли сжали кожу, фиксируя меня на месте, пока его взгляд — темный, лихорадочный, полностью лишенный светского лоска — пожирал меня сверху вниз.

Я не осталась послушной куклой. Внутри меня горел точно такой же яростный, неконтролируемый пожар. Мои пальцы, подрагивая от нетерпения, вцепились в воротник его темной домашней рубашки. Тонкая ткань поддалась с коротким, трескучим звуком, когда я рванула её на себя, лишая Даниэля первых пуговиц. Я хотела чувствовать его. Хотела стереть эту чертову маску безупречности, которую он носил перед всем миром. Мои ладони скользнули под распахнувшиеся полы его рубашки, ложась на его горячую, рельефную грудь. Кожа под моими пальцами была сухой и гладкой, мышцы мгновенно перекатились и напряглись от моего прикосновения, а его сердце под моей ладонью колотилось как сумасшедший, загнанный ритм.

Даниэль дернул плечами, сбрасывая разорванную рубашку на пол, и остался абсолютно обнаженным по пояс. В полумраке холла его фигура казалась высеченной из темного камня — широкие плечи, четкие линии пресса и длинный, едва заметный шрам на левом боку, который двигался в такт его тяжелому, рваному дыханию.

Он не дал мне времени на разглядывание. Его руки скользнули ниже, к поясу моих брюк. Его пальцы действовали быстро, почти грубо от переполнявшего его голода. Щелчок металлической пуговицы, резкий звук расстегивающейся молнии — и плотная ткань скользнула вниз по моим бедрам, обнажая ноги. Я переступила через упавшую одежду, оставаясь перед ним в одном тонком кружевном белье.

Даниэль шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Он опустился на одно колено передо мной, и его ладони медленно, собственнически обхватили мои икры, поднимаясь выше, к коленям. Его пальцы задержались на моем старом шраме — той самой ране пятилетней давности, с которой всё началось. Он прижался к нему губами, обжигая кожу горячим дыханием, а затем его руки скользнули к моим бедрам, притягивая меня к своему лицу. От этой близости, от контраста его горячих губ и прохладного воздуха у меня подкосились ноги, и я едва не упала, ухватившись пальцами за его жесткие, короткие волосы.

Он резко