Вместе - Азура Хелиантус

— Рутенис?! Ты-то что здесь забыл?!

Я протянула руку, ища контакта, и нашла его. К моему огромному удивлению, он без колебаний крепко сжал мою ладонь.

— Поговорим об этом позже. Сначала скажи, как ты?

Я поморщилась, хоть он и не мог меня видеть.

— Бывало и лучше, но бывало и хуже. Думаю, грех жаловаться.

— На, я принёс тебе воды.

Я услышала, как он шуршит чем-то — должно быть, в карманах, — и он просунул мне бутылочку через щель под решёткой, достаточно широкую, чтобы она проскользнула ко мне.

Я и не осознавала, насколько у меня пересохло во рту, пока не сделала первый глоток.

Напившись, я вытерла губы тыльной стороной ладони и наугад поставила бутылку в угол.

— Он тебя бил? — прошептала я.

— Нет, — ответил он в замешательстве, но спустя пару секунд до него дошло. — Этот кусок дерьма тебя бил?! Когда выберемся отсюда, я ему жопу в полоску разделаю, — прорычал он.

— Снова вляпаешься в неприятности, забудь. Оно того не стоит.

— Ради тебя всегда стоит, Арья. Ради друзей всегда стоит!

Эти слова согрели мне сердце.

— И всё же, как ты тут оказался?

— Долгая история. Скажем так, я не мог позволить тебе развлекаться тут в одиночку, — сказал он. Я почувствовала горькую улыбку за его словами.

Какое-то время мы оба молчали, каждый в своих мыслях. Пока он снова не нарушил тишину.

— Наверное, в этой дерьмовой ситуации есть один плюс. Мне больше нечего делать, кроме как спать. Может, наконец-то высплюсь за все те века, что задолжал подушке.

Я издала тихий, слабый смешок.

— Устраивайся поудобнее. Я уже своё отспала.

Не знаю точно, сколько прошло времени, но в какой-то момент его дыхание стало тяжёлым и ровным. Я прижалась спиной к стене, подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом.

А потом, к несчастью, я медленно начала терять связь с реальностью.

***

Я лежала на кровати ничком. Тёплый ветер, врывающийся в окно, ласкал мою обнажённую спину, и я вздрагивала — и от сквозняка, и от сосущего предчувствия того, что должно было произойти.

Снаружи доносились стоны страждущих душ.

Мои запястья были привязаны к изголовью шёлковой лентой — невероятно прочной и затянутой туже, чем я могла вынести. Стоило мне шевельнуться, и ткань впивалась в кожу, раздирая её.

Чья-то рука убрала тёмные волосы с моей шеи, чтобы те не мешались.

— Это скоро закончится. Ты встретилась лицом к лицу даже со смертью, что тебе эта малость? — произнёс Аид, пытаясь меня подбодрить, но вышло у него паршиво.

Сравнение было чертовски неверным. Смерть рано или поздно наступала, и боль вместе с ней прекращалась. А это… это, казалось, будет длиться вечно.

Я чувствовала что-то прохладное на спине, но никак не могла расслабиться. Я знала: как и во все прошлые разы, будет чертовски больно. Боль не заставила себя ждать, и мне пришлось до хруста сжать зубами ткань, которую мне засунули в рот, чтобы заглушить крики.

Я заставляла себя думать об Олимпе. Потому что Олимп был местом покоя, а не боли. Местом шепотков, а не воплей.

Там я искала убежище — в воспоминаниях о Данталиане. В его колких словах, в провокациях, в его порочных улыбках, но также в его серьёзных и глубоких рассуждениях.

Когда боль стала невыносимой, я тщетно попыталась вырваться, порвать ленту или оттолкнуть его тело от себя, хотя и знала, что он просто пытается мне помочь.

Но я знала и другое: в этом нет смысла. Они сделают это снова. Боль вернётся. И всё начнётся сначала.

Помню, как на секунду мне захотелось сломать себе кости в запястьях, лишь бы сбежать от этого страдания, которое Зевс считал необходимым.

Помню, как в какой-то момент я взмолилась Данталиану. Звала его так, будто он мог меня услышать и прийти спасти.

Разумеется, это не сработало. И он никогда — к несчастью — не мог спасти меня от этой боли.

— Арья, дыши! — голос, полный паники, прорвал кокон, в котором мой разум жестоко меня заточил. — Дыши!

Я резко вскинула голову и жадно глотнула воздух. Огляделась — темнота вокруг приносила куда больше утешения, чем тот свет мгновение назад.

Рука Рутениса медленно поглаживала моё плечо, пытаясь прогнать то, что терзало мои мысли.

— Я в порядке, спасибо, — пробормотала я спустя время. — Сейчас уже лучше.

Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд даже впотьмах. — Хочешь поговорить об этом?

— Нет, — отрезала я.

— Ладно.

Я удивилась. — Тебя не задевает то, что я не хочу открываться тебе так, как ты открылся мне когда-то давно?

— О боли не спрашивают, Арья. В ней исповедуются, если хотят. Но её нельзя требовать. Никогда. Тот, кто познал по-настоящему сильную боль, знает, как трудно найти силы заговорить о ней. Особенно когда она ещё не отболела, — прошептал он. — Я не могу ничего от тебя требовать. Но знай: если когда-нибудь захочешь выговориться, я всегда готов выслушать.

— К сожалению… — Слеза скатилась по моей щеке, спрятанная окружающей нас тьмой. — К сожалению, она ещё не отболела.

Снова потянулось время, прежде чем он заговорил, и я была ему благодарна. Тишина изматывала.

— Кинцуги.

— Что? — переспросила я в замешательстве. Подумала, что ослышалась.

— Кинцуги. Знаешь такое слово?

— Кажется, слышала пару раз, когда была в Японии, но не уверена. Это ведь значит «золотая заплатка», да?

— Да, это древнее японское искусство реставрации. Разбитые вещи не выбрасывают, а чинят. Трещины покрывают драгоценными материалами, например золотом, которые подчёркивают разломы, а не скрывают их. Так каждый предмет становится уникальным в своём роде.

По движению воздуха и шороху ткани я поняла, что он устроился поудобнее на полу.

— И что с того? К чему ты клонишь?

— Я сломлен, и ты сломлена, как и великое множество людей в мире — наверняка их больше, чем мы можем себе представить. Мы почти всю жизнь верим, что должны стыдиться пережитой боли, и всеми способами пытаемся спрятать свои шрамы… вместо того чтобы выставить их напоказ, выделяя нас среди прочих. Понимаешь, о чём я?

Я кивнула, чувствуя, как сердце сжимается в тисках, но потом вспомнила, что он меня не видит, и попыталась прочистить саднящее горло. — Да, я поняла.

— Кто знает, почему мы так упорно превращаем свою жизнь в каторгу, — пробормотал он жёстко, будто рассуждал сам с собой. — Зачем ненавидеть себя теперь, когда мы уникальны? Почему мы боимся смотреть в зеркало, боясь увидеть шрамы, когда именно они сделали нас теми,