Пленница судьбы - Элиан Вайс

— Он боится, — прошептала она самой себе, и звук собственного голоса в пустой комнате показался ей чужим. — Он смертельно, до дрожи в коленях, боится чувствовать. Боится, что я уйду, если узнаю всю правду. Боится, что я предам его, как предавали другие. Боится, что я погибну из-за него. И поэтому отталкивает первым — наносит удар раньше, чем это сделают ему. Тактика загнанного зверя.

Но понимание — это холодное, рациональное, аналитическое понимание — нисколько не облегчало боль, пульсирующую в груди. Она провела кончиками пальцев по своим губам — туда, где минуту назад были его губы. Они все еще хранили его вкус — мед, хлеб, мята, и что-то горькое, дымное, что было только его, что не спутать ни с чем. Ее губы все еще помнили его прикосновение — осторожное, почти благоговейное, не похожее ни на что, что было между ними раньше.

— Будь ты проклят, Даркейн, — прошептала она, и голос ее сорвался в хрип. — Будь ты проклят за то, что заставил меня чувствовать то, что я чувствую. За то, что дал надежду и тут же отнял ее. За то, что отталкиваешь именно тогда, когда я наконец-то протягиваю тебе руку.

Ответа не было. Только пульсация его магии в ее крови — неровная, взбудораженная, хаотичная, полная того, что он сам отказывался признавать и произносить вслух. Его магия не умела врать — в отличие от него самого. Она кричала о том, что хозяин запрещал себе чувствовать.

Он тоже чувствовал. Он тоже хотел. Он тоже боялся — до животного, первобытного ужаса, до дрожи в руках. Но этого было недостаточно — недостаточно, чтобы он рискнул. Чтобы он остался. Чтобы он поверил.

Ария легла на кровать, свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Ее ладонь легла на живот — туда, где, возможно, когда-нибудь будет биться новая жизнь, их ребенок, то самое дитя, которому предстоит стать якорем для отца. Ребенок, которого он хочет использовать. Ребенок, которого она готова ему подарить — но не как лекарство, не как инструмент, а как плод любви, даже если сам он боится этого слова.

Сегодня она не будет плакать. Слезы — это для слабаков, а она не слабая. Сегодня она будет думать. Анализировать. Планировать.

О том, как пробить броню, которую он воздвиг между ними — слой за слоем, век за веком. О том, как заставить его признать — не перед ней, а перед самим собой, — что между ними не только долг. О том, как стать ему не просто необходимостью, не просто средством выживания — а выбором. Осознанным. Добровольным. Единственным.

Потому что она уже сделала свой выбор. Давно. Возможно, в тот самый момент, когда впервые увидела за ледяной маской темного короля проблеск чего-то живого. Чего-то, что стоило спасать.

Оставалось убедить его сделать свой. И Ария поклялась себе — глядя в потолок невидящим взглядом, сжимая кулаки до побелевших костяшек, — что она этого добьется. Чего бы это ни стоило. Даже если ради этого придется раз за разом разбивать его ледяную стену голыми руками. Даже если каждый удар будет ранить ее саму. Даже если уйдут годы.

Она будет его якорем. Даже если он сам пока этого не хочет.

Глава 8

Три дня после того утра Ария не видела Даркейна. Три бесконечных дня, каждый из которых тянулся, словно вечность, сплетенная из тумана и тишины. Она считала часы по тому, как солнце ползло по каменному полу ее покоев — сначала робкий луч у двери, потом золотая лужа у окна, потом багровый закат, окрашивающий стены в цвета запекшейся крови. Она засыпала в одиночестве, свернувшись калачиком на огромной кровати, которая казалась ледяной пустыней без его тела рядом, и просыпалась от собственного крика — ей снилось, что он стоит спиной к ней и уходит, уходит в темноту, а она бежит, но ноги вязнут в пепле. Мира приносила еду и уносила нетронутой, бросая на госпожу тревожные взгляды. Ария не могла есть. У нее не было аппетита к пище — у нее был голод совсем другого рода, голод, который грыз ее изнутри, острый, отчаянный, неутолимый. Голод по нему. По его голосу, низкому, с хрипотцой, который умел быть и ледяным клинком, и бархатом. По его рукам, которые знали ее тело лучше, чем она сама. По его запаху — смеси дыма, металла и чего-то темного, древнего, как сама магия.

Он не приходил ночью. Он не звал ее к себе. Даже через связь — ту самую связь, которая со дня помолвки пульсировала между ними, как натянутая струна, — Ария чувствовала только глухую, непробиваемую стену. Он закрылся. Спрятал эмоции так глубоко, за щитами из черного льда, что сквозь магию пробивались только слабые, искаженные отголоски: усталость — тяжелая, свинцовая, давящая на плечи; голод — но не телесный, а какой-то глубинный, почти звериный; и — если прислушиваться очень, очень внимательно, в те редкие минуты, когда его защита давала трещину — тоска. Чистая, обнаженная тоска, которая звенела в ее крови, как забытая мелодия.

Она сидела у окна, поджав ноги к груди, кутаясь в тонкую шаль, и смотрела в сад. Сад, где никогда не гуляла, потому что он был чужим, холодным, как и все в этом дворце. Черные деревья с серебристыми листьями, цветы, которые светились в темноте, дорожки из лунного камня. Она смотрела на эту красоту и думала. Думала так напряженно, что болели виски. О том, что он сказал в то утро. Его слова, брошенные с таким ледяным спокойствием, до сих пор жгли ее изнутри, как раскаленные угли. «Не путай долг с чувствами, Ария». Она снова и снова прокручивала эту фразу в голове, слыша его голос, видя его лицо — бесстрастное, как маска. «Ты родишь наследника и уйдешь». Уйдешь. Словно она — вещь, инструмент, инкубатор для его драгоценной крови. «Ты не готова принять остальное». А что есть «остальное»? Он сам? Его темнота? Его прошлое, израненное и окровавленное? Или его сердце, которое он прятал за семью печатями, боясь, что кто-то увидит его бьющимся, живым, уязвимым?

Ария сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до красных полумесяцев, и чувствовала, как внутри, в самой глубине души, зреет решение. Тяжелое, твердое, как алмаз, и такое же острое. Гнев — холодный, очищающий гнев — вытеснял страх и растерянность. Если он играет в холодность — она покажет ему, что значит хотеть