Пленница судьбы - Элиан Вайс

— Ария… — начал он предупреждающе, и в этом единственном слове, в том, как дрогнул его голос на гласных, смешались угроза и мольба.

— Тш-ш-ш, — она наклонилась ниже, так что ее распущенные волосы скользнули по его обнаженному плечу, и прошептала ему прямо в ухо, едва касаясь губами его мочки. Ее горячее дыхание обожгло его кожу. — Ты думал, что власть всегда за тобой, Даркейн. Ты думал, что я послушная кукла в твоей игре. Ты ошибался.

Он дернулся, пытаясь то ли встать, то ли отстраниться, но она удержала его — не физической силой, которой у нее не было и в помине, а голосом. Властным, спокойным, уверенным тоном, которого она сама от себя не ожидала.

— Сиди, — приказала она, и это короткое слово прозвучало именно так, как он приказывал ей в их первую ночь. Без тени сомнения. Без капли колебания. Как приговор, не подлежащий обжалованию.

Даркейн замер. Его тело, только что готовое взорваться движением, застыло в кресле, будто скованное невидимыми цепями. Ария обошла кресло и встала перед ним — в нескольких шагах, специально отмерив это расстояние, чтобы он видел ее всю. От босых ступней на холодном камне до макушки с распущенными локонами. Луна, пробившись сквозь щель в портьерах, светила прямо на нее, и тонкий белый шелк ночной рубашки становился почти прозрачным, обрисовывая каждый изгиб ее тела — высокую грудь, тонкую талию, округлые бедра.

Он наконец поднял на нее глаза. И в их алой, горящей бездне, в этой расплавленной магме, смешалось все: ярость и желание, гнев и восхищение, страх и надежда. Он смотрел на нее так, словно видел впервые — не данницу, не пешку в политической игре, не сосуд для наследника. Женщину. Равную.

— Ты пришла соблазнять меня? — спросил он, и в голосе сквозь напускную усмешку прорвалась хрипотца, выдающая, чего ему стоила эта маска безразличия. Он откинулся на спинку кресла, но пальцы, сжимающие подлокотники, побелели от напряжения.

— Я пришла показать тебе, что ты теряешь, — ответила Ария, глядя ему прямо в глаза. Она взялась за край рубашки и медленно, бесконечно медленно, потянула ткань вверх. Шелк заскользил по коже, как вода, обнажая ее тело сантиметр за сантиметром — лодыжки, колени, бедра, живот, грудь. Ткань прошуршала по соскам, заставив их затвердеть, взметнулась вверх и упала на каменный пол мягким белым облаком.

Ария осталась совершенно голой — перед ним, перед камином, перед луной. Она стояла, расправив плечи, гордо подняв голову. Она не пряталась, не прикрывала грудь руками, не сжимала бедра в стыдливом жесте, не опускала глаза. Она смотрела на него и чувствовала себя всесильной. Его взгляд обжигал ее кожу сильнее огня, скользил по изгибам, и от этого внутри все скручивалось в горячую спираль.

Даркейн сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно затрещало. Костяшки его пальцев стали белыми, как мел. На скулах заходили желваки. Он тяжело дышал, грудь вздымалась и опускалась, и в полумраке блестела тонкая полоска пота на его ключице.

— Ты играешь с огнем, — сказал он, и его голос сел, охрип, сорвался почти до шепота.

— Я играю с тобой, — поправила Ария, делая шаг вперед, и ее голая ступня ступила на рубашку, лежащую на полу. — Ты три дня прятался в своей башне, как раненый зверь в норе. Три дня делал вид, что между нами ничего нет. Три дня убеждал себя, что я — только долг, только обязательство, только строчка в договоре.

Она сделала еще два шага и подошла к нему вплотную. Ее колени коснулись его коленей. Она забралась на широкий подлокотник кресла, села на него, изогнувшись, как кошка, и обвила его горячую шею рукой. Ее обнаженное тело было так близко, что он чувствовал жар ее кожи, запах ее волос — лаванда и что-то еще, легкое, цветочное.

— Но ты забыл, Даркейн, — прошептала она, склоняясь к его лицу и глядя в самую глубину его алых глаз, туда, где метались отблески каминного пламени, — что долг не заставляет сердце биться быстрее. Долг не заставляет просыпаться по ночам в холодном поту от желания. Долг не заставляет бояться потерять.

— Я не боюсь, — выдохнул он, но его собственная рука, лежащая на ее обнаженном бедре, дрожала мелкой, противной дрожью, которую он не мог скрыть ни магией, ни силой воли. Его пальцы гладили ее кожу, будто против его воли, будто не могли не касаться.

— Врешь, — она протянула руку и провела кончиками пальцев по его острой скуле, по высоким скулам, по жесткой линии челюсти, которую он так часто сжимал до скрежета. Спустилась к чувственным, твердым губам, обвела их контур, заставляя его замереть под ее касанием. — Ты боишься. И я знаю чего. Боишься, что я узнаю тебя настоящего. Того, что под маской. Боишься, что я останусь — и тебе придется делить со мной свое логово, свое сердце, свою вечность. И боишься, что я уйду — что я устану, сломаюсь, не выдержу твоей тьмы. Боишься, что я увижу то, что ты прячешь даже от самого себя. Свою слабость. Свою тоску. Свое одиночество.

— Ария… — ее имя прозвучало из его уст как стон. Его голос стал низким, опасным, предупреждающим. В нем звенела сталь, но под этой сталью дрожала натянутая струна, готовая лопнуть.

— Даркейн, — ответила она тем же тоном. Тем же глубоким, вибрирующим голосом, в котором не было ни капли страха, ни тени подчинения. Только вызов. Только правда.

Она сползла с подлокотника одним плавным движением, скользнув обнаженным телом по его бедру, и оказалась у него на коленях — верхом, лицом к лицу. Ее колени упирались в обивку кресла по бокам от его бедер. Ее обнаженная грудь почти касалась его груди, скрытой распахнутой рубашкой. Его руки дернулись и легли на ее талию — не удерживая, не направляя, просто касаясь, будто он боялся спугнуть видение. И Ария чувствовала, как дрожат его пальцы на ее коже, как нервно пульсирует жилка на его шее.

— Ты не тронешь меня первым, — сказала она, поднимая руки к его воротнику и начиная расстегивать пуговицы его рубашки. Одну. Вторую. Третью. Ее пальцы двигались неторопливо, дразняще, задевая горячую кожу. — Сегодня я буду командовать.

— Ты?.. — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, сломанной, больше похожей на гримасу боли и желания.

— Я, — она распахнула его рубашку и потянула вниз. Он нехотя, как во сне, высвободил руки, и тонкая