Малыш для наемников - Криста Вулф

Все это заняло минут десять, может, пятнадцать, но судя по его глазам, это были лучшие пятнадцать минут в его жизни за последние годы.

Наконец он остановился и поднял мяч. Мы стояли друг напротив друга в легких порывах утреннего ветерка. Мужчина и будущий мужчина. Я с улыбкой протянул руку и взъерошил эту густую темную копну волос, и его смех отозвался в моем сердце.

Он до сих пор там живет; он никогда меня не покидал.

Мальчишка был грязным, чумазым, одетым в лохмотья, но у него были яркие зеленые глаза — такие редко встретишь у жителей той части света. Эти глаза были так полны жизни, что она била из них ключом, переполняясь бесконечным обещанием миллионов разных путей и тысячи светлых вариантов будущего…

И тут он делает это: он сует футбольный мяч мне в руки.

Удивленный, я непонимающе смотрю на него.

— Я буду по этому скучать… — произносит он на почти безупречном английском.

И в это же мгновение его улыбка меркнет; белые зубы скрываются за потрескавшимися губами, и в его глазах внезапно блестит слеза. На секунду я замираю, ничего не понимая; слеза скатывается по его лицу, оставляя чистую дорожку на грязной щеке.

Завороженный, я провожаю ее взглядом.

А затем он разворачивается на пятках и убегает: он несется на полной скорости, невероятно быстро — так быстро, что даже самому быстрому взрослому его не догнать. Мальчишка бежит… прямо к казармам.

Нет.

Прямо в казармы.

Нет, НЕТ, НЕТ, НЕЕЕЕТ!

Взрыв расцветает наружу: сплошной жар, сплошная ярость; это абсолютно ужасающе, и это по-уродливому прекрасно.

НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ—

Футбольный мяч в моих руках взрывается с громким ХЛОПКОМ, когда ударная волна обрушивается на меня со всей силы, впечатывая в стену. Меня отбрасывает назад, и шлем слетает с головы; сквозь неистовую бурю обломков и обжигающего ветра он рассекает мне лицо еще до того, как я падаю на землю.

Я из последних сил пытаюсь остаться в сознании, но это бесполезно — контузия слишком сильна. Мой мозг горит и вращается; мысли полностью перемешаны, пока пылающие остатки барака дождем осыпаются на меня.

Я обожжен и оглушен; я истекаю кровью от сотни мелких царапин и порезов.

Но ничто не болит так сильно, как мое сердце.

Двадцать семь

КУИНН

История подошла к концу, и последние слова Джошуа растворились в мертвой ночной тишине. Теперь он выглядел опустошенным — эмоционально и ментально истощенным.

— Эй…

Я подавила слезы, стараясь сохранить самообладание; я знала, что если начну плакать, то уже не смогу остановиться.

— Вот это, — прошептала я, потянувшись, чтобы дотронуться до потрепанного кусочка кожи, висящего у него на шее. Теперь я узнала его — темный, обугленный и покореженный пятиугольник на его груди. — Это ведь кусок того самого футбольного мяча, верно?

Я благоговейно прикоснулась к этому предмету; после его рассказа он казался настоящим артефактом.

Поначалу Джошуа ничего не ответил, но в конце концов кивнул.

— Потому что, несмотря на боль, ты хочешь, чтобы он был с тобой, — тихо сказала я. — Потому что ты никогда не хочешь забывать.

Он наконец повернулся ко мне; выражение его лица было наполнено глубоким, вечным уважением.

— Ты понимаешь.

— Да, — кивнула я, крепко прижимая его к себе.

Мне казалось, что мое сердце вырвется из груди! Я хотела обнимать его вечно; укачивать его, пока ему не станет легче. Пока он наконец не забудет.

Но мое сердце также знало, что и через сотню тысяч лет он никогда этого не забудет.

— Восемь убитых в бою, — механически пробормотал он. — Семнадцать раненых. И все потому, что я…

— Не говори этого, — я прижала палец к его губам.

— Не говорить чего? — спросил Джошуа. — Правды?

— Твоя правда и объективная правда — это две разные…

— Но я мог это предотвратить, Куинн! — взмолился он. — Я мог его остановить. Догнать его…

— Ты бы его не догнал, — покачала я головой. — Ты сам это сказал.

— Может быть, — согласился он. — Но пацан не был готов. Он не хотел умирать… — Джошуа тяжело сглотнул, пытаясь протолкнуть огромный ком в горле. В своих мыслях — и, возможно, в своем сердце — он все еще находился в том мучительном месте. — Я мог бы с самого начала отговорить его это делать. Если бы только я был внимательнее. Если бы только я не расслабился…

Я крепче сжала его твердое, великолепное тело; это было все равно что обнимать статую.

— Ты сделал все, что было в твоих силах, — заверила я его. — Какие-то очень злые люди добрались до этого ребенка задолго до тебя. Он знал, что собирается сделать, задолго до того, как…

Пронзительный визг сирены разорвал ночную тишину; он был оглушительным. Воющим…

Почти мгновенно в коридоре появился Эван. В одних боксерах он уперся жилистыми руками в косяки двери моей спальни.

— Прорыв, — прорычал он, дернув головой через плечо. — Северный периметр.

Джошуа вырвался из своего транса так быстро, что это даже немного напугало: двигаясь со скоростью пантеры, он присоединился к своему другу в коридоре. Я изо всех сил пыталась не отставать от них, пока они мчались вниз по лестнице и распахивали входную дверь.

— Оставайся здесь, — приказал Эван, когда Джошуа пронесся мимо него. Ошеломленная и лишенная дара речи, я смотрела, как они исчезают в ночи.

Я была босиком, как и они; абсолютно голая, если не считать стрингов. Но это не помешало мне схватить футболку одного из парней, небрежно брошенную на подлокотник дивана в гостиной. И уж тем более не помешало начать искать куртку.

К тому времени, как я разобралась с одеждой, я осталась в полном одиночестве.

Оставайся здесь.

Сирена все еще вопила из динамиков вокруг меня — внизу она была еще громче! На секунду я закрыла уши руками, но это не помогло: звук оставался таким же резким и пронзительным, словно нож, вонзающийся в мозг.

Оставайся здесь…

Такими были последние слова Эвана, обращенные ко мне; очевидно, он сказал их, чтобы обезопасить меня. Чтобы я осталась… одна?

— Ну уж хрен там.

Схватив черный плащ, который я сорвала с первой попавшейся вешалки в гардеробе, я шагнула в темноту и побежала в том же направлении, куда скрылись