Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Он обнял её не сразу. Секунда — и только потом руки сомкнулись у неё за спиной, крепко, надёжно, без лишних слов.

Кузьма тут же тактично отвернулся к печи.

— Я ничего не вижу, — сообщил он очень громко. — Я вообще с этой стороны слепой.

Зоря всхлипнула сквозь нервный смешок.

— Не смейся, — глухо сказала она в рубаху Яра.

— Это не я, — ответил он тихо. — Это он.

Кузьма обиженно всплеснул лапками.

— А кто, по-вашему, обязан в этом доме сохранять остатки разума? Если вы оба решили страдать красиво, я хотя бы словами помогу.

Зоря стояла у Яра в руках, всё ещё напряжённая, но уже не такая острая, не такая колючая. Яр медленно провёл ладонью по её спине — один раз, другой. Не чтобы успокоить окончательно. Просто показать: она не одна в этой ярости, в этой боли, в этом унижении.

— Я правда могу их проклясть, — сказала она после паузы, всё ещё не поднимая головы.

— Знаю.

— Иногда очень хочется.

— Верю.

— Особенно некоторых.

— Список составить? — негромко спросил он.

Она выдохнула ему в грудь, и это было почти смехом.

— Ты ужасный.

— Мне говорили.

— Я серьёзно.

— И я.

Она наконец чуть отстранилась, подняла лицо. Глаза у неё блестели, ресницы слиплись, на скулах горели злые пятна.

— Что мне теперь делать, Яр?

Он смотрел на неё долго. Очень прямо.

— Не принимать решений сегодня.

— Почему?

— Потому что ты хочешь ранить в ответ.

Она медленно кивнула.

— Хочу.

— А завтра захочешь уже не так.

Кузьма повернулся к ним, влезая в разговор с важностью старого судьи.

— Вот тут согласен. Проклятия, как суп, лучше не варить на злой желудок. Вкус портится.

Зоря всё-таки фыркнула сквозь остатки слёз.

— Боги, Кузьма...

— Что? Я мудрость говорю. Народную. Домовую.

Яр не отпустил её. Только чуть ослабил объятие, когда почувствовал, что она уже может стоять сама.

— Завтра посмотрим, — сказал он. — Сегодня — закрой дверь. Разожги печь. Сядь. И дай мне убрать то, что ты разбила.

Зоря вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Это был мой дом.

— Пока ты швырялась, стал общий.

— Это ещё почему?

Он чуть склонил голову.

— Потому что я тут теперь тоже живу. Не забыла?

Она посмотрела на него — и что-то мягкое, упрямое, живое шевельнулось у неё в глазах под всей этой яростью и болью.

— Ладно, — сказала она тихо.

Кузьма тут же спрыгнул с сундука и важно объявил:

— Вот и правильно. А то я уже думал, придётся выдать всем по венику и проводить обряд изгнания глупости. Хотя, — добавил он, оглядев беспорядок, — с нашими деревенскими это обряд долгий. До старости не управимся.

Глава 16

Утро пришло так, будто в мире ничего не случилось.

Пели птицы.

Громко, наперебой, будто лес и сад за ночь решили, что людям со своей дурью и болью можно не мешать, а солнцу — тем более. Сквозь кроны яблонь и старых берёз пробивался тёплый свет, ложился на траву золотыми пятнами, полз по крыше, по крыльцу, по ступенькам. Воздух был уже не ночной — свежий, умытый, с запахом мокрой земли, травы и тонкой речной сырости, которую ещё не успело выбить солнце.

Зоря сидела на ступеньках с деревянной миской на коленях и чистила картошку.

Работа была несложная, привычная, почти упрямая в своей простоте. Ножик тихо скрёб по кожуре, бледные ленты падали в траву у ног. Рукава у неё были закатаны, коса небрежно перекинута через плечо. Лицо — спокойное, но слишком ровное. Такое бывает после слёз, которые ночью всё-таки пришли, хоть и поздно.

Позади дома, у заднего забора, стучал молоток.

Яр с утра ушёл чинить покосившуюся секцию у огорода — то ли и правда было что чинить, то ли просто не умел сидеть без дела, когда в доме воздух ещё не до конца остыл после вчерашнего. Он работал молча. Иногда слышалось, как доска ложится на столб, как глухо входит гвоздь, как трещит старое дерево, уступая силе его рук.

Кузьма сегодня не показывался. Видно, счёл, что после вчерашнего лучше дать людям самим не поубивать друг друга тишиной.

Зоря дочистила одну картофелину, бросила в миску, взялась за следующую.

Калитка скрипнула.

Она подняла глаза и почти сразу узнала, кто идёт.

Марфа.

Старушка сгорбленная, сухонькая, в тёмном платке, завязанном по старой привычке низко на лбу. Шла медленно, опираясь на кривую палку, но взгляд у неё был живой, ясный. Из тех бабок, что переживают и голод, и похороны, и троих мужей, и всё равно потом сидят у окна, щёлкают семечки и знают про деревню больше, чем староста.

Марфа знала ещё Зорину бабку. И мать. И потому к воротам шла не как остальные — не крадучись, не опасливо, а с той осторожной прямотой, которую могут себе позволить только очень старые люди.

— Здравствуй, Зоренька, — сказала она, остановившись у калитки.

Зоря отложила нож.

— Здравствуй, баб Марф. Заходи, раз пришла.

Старушка кивнула, протиснулась во двор и подошла ближе. Села не сразу — сперва перекрестилась на дом, на солнце, на что-то своё, старое.

— Сижу вот, думаю, — начала она, — долго ли мне ноги ещё носят. И решила: пока носят, надо идти.

— Очень мудрое решение, — сказала Зоря. — А то потом пришлось бы ползти, а это уже не так достойно.

Марфа хмыкнула.

— Острая ты стала.

— Я всегда была острая. Просто теперь это чаще замечают.

Старушка опустилась на нижнюю ступеньку сбоку, вздохнула, поправила платок.

Некоторое время они сидели молча. Птицы щебетали. Где-то за домом снова стукнул молоток.

Марфа глянула в ту сторону, но ничего не сказала.

— Я к тебе с разговором, — произнесла она наконец.

— А я уж подумала, просто картошку мою оценить пришла.

— Картошка у тебя и правда мелковата.

Зоря фыркнула.

— Ну вот. Уже приятно.

Марфа потеребила край фартука.

— Ты не держи на нас зла, девонька.

Зоря не подняла глаз. Только срезала кожуру длиннее, чем надо.

— На кого это — «на нас»?

— На деревню.

— А-а. На этот чудный сборник человеческой глупости.

— Зоряна.

— Что? — Она наконец посмотрела на старуху.