Не в костях дело - Кассандра Элизабет

— Я видела запись. Настоящее чудо, что этот скелет упал прямо на тебя и спас от удара машины.

Я слабо киваю, и горячие слезы снова заливают глаза.

— Особенно если учесть, что грудная клетка словно идеально сомкнулась вокруг тебя, а руки и ноги подогнулись, защищая тебя, еще до того, как машина вообще врезалась в него, — говорит она ровным голосом.

Я поднимаю глаза, встречаюсь с ней взглядом и произношу.

— Да. Это странно.

— Видала и постраннее, — пожимает она плечами. Затем ее суровое лицо смягчается, она кладет руку мне на плечо и говорит. — Мне так жаль, Тори.

— Мне тоже, — шепчу я сквозь новую волну слез. — Мне тоже.

Эпилог

Все кажется таким огромным. Дом, деревья, сломанный забор. Впрочем, это логично, ведь я больше не возвышаюсь над всем вокруг. Ну, или не настолько, как раньше. Хотя я все еще довольно высокий — судя по размерам двери, перед которой стою.

Я поправляю клетчатый шарф на шее и чуть сдвигаю шапку назад. Хочу, чтобы она увидела мои глаза. Мне это необходимо.

Я стучу, поражаясь тому, сколько плоти и кожи теперь там, где раньше были одни лишь кости. Задерживаю дыхание — ведь у меня теперь есть легкие — и дивлюсь этому ощущению в груди. Мое новообретенное сердце стучит — раз, два... и на третьем ударе она распахивает дверь.

В этот самый миг луна выходит из-за облака, освещая ее лицо своим сиянием.

В ее теплых карих глазах, обрамленных припухшими веками, все еще стоят слезы. На линии подбородка виднеются остатки грима с Хэллоуина. И, по-моему, она никогда не выглядела прекраснее.

Она проводит ладошкой под покрасневшим кончиком носа и шмыгает им. Пусть все вокруг кажется огромным, она для меня по-прежнему такая крошечная. Такая идеальная, розовая и нежная.

Мое новое сердце болезненно сжимается в груди, я поднимаю руку и потираю то самое ребро, которое выпирает чуть сильнее остальных. Вид ее, такой прекрасной в своем горе, отзывается болью внутри, ведь я знаю, что она чувствует. Когда мне казалось, что я могу ее потерять, я испытывал то же самое.

— Подумал, тебе не помешало бы пиво, — говорю я, протягивая ей бутылку тыквенного портера.

Секунды ожидания, пока она меня узнает, повисают между нами — тяжелые, словно сияющая над нами полная луна.

Она моргает, глядя на меня снизу вверх и пытаясь осмыслить мои слова. Она прочищает горло, словно ища свой голос. Когда она наконец заговаривает, голос звучит немного хрипло — так бывает, когда она только просыпается по утрам.

— Что? Прости, мы знакомы?

На моем лице расплывается улыбка.

— Привет, Тори.

Она немного отстраняется, встревоженная тем, что незнакомец называет ее по имени. В моих глазах вспыхивают искорки-сердечки, она ахает и тянет ко мне дрожащую руку.

Я делаю шаг вперед, беру ее руку в свою и прижимаю к груди — прямо к бешено колотящемуся сердцу, чтобы она почувствовала — оно бьется для нее. Затем я направляю ее пальцы так, чтобы они скользнули по моему искривленному ребру.

Ее взгляд мечется к моей шапке, пробегает по шарфу, по всему телу и, наконец, опускается на ботинки. А потом снова взлетает к моим глазам — широко распахнутым от изумления.

— Мистер Боунджанглс? — выдыхает она, словно в молитве.

Я гашу светодиоды, позволяя им смениться моими обычными человеческими глазами, и киваю ей.

Я едва успеваю подхватить ее на руки, когда она бросается на меня. Едва успеваю, но все же ловлю, поражаясь тому, какими маленькими стали мои руки — теперь я не могу просто поднять ее одной ладонью. Но как же приятно обнимать ее, чувствовать изгибы ее тела и прижимать его к себе вплотную!

Когда она впивается в мои губы жадным поцелуем, я понимаю, этот уменьшенный рост — достойная плата за то, что теперь у меня есть тело из плоти и крови, которым я могу ее боготворить. Наши губы танцуют, языки скользят друг по другу — мы словно заново узнаем друг друга.

Сжимая в ладонях ее роскошные ягодицы, я не могу не думать о том, что к этому очень легко привыкнуть.

— Счастливого Хэллоуина, Тори, — говорю я отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза, мы оба тяжело дышим.

— Счастливого Хэллоуина, Би Джей, — отвечает она, одаривая меня самой прекрасной улыбкой, какую я когда-либо видел.

Она соблазнительно покачивает бедрами, и я плавно опускаю ее по своему телу вниз, ставя на ноги. Взяв меня за руку, она тянет меня за собой в дом, закрывает дверь и запирает ее.

— Ну что, хочешь посмотреть кино и разделить со мной это пиво? — спрашивает она, выключив свет на крыльце.

Я киваю и говорю.

— Добавь к этому одну из тех гавайских пицц, которые ты любишь, — и договорились. Столько всего хочется с тобой попробовать.

Я подмигиваю ей, и она смеется. Пусть теперь все выглядит иначе, и я, безусловно, чувствую себя по-другому со всеми этими мышцами, кожей и внутренностями, но ее смех... Он точно такой же.

Она стоит и смотрит на меня — еще мгновение, словно не в силах поверить, что это происходит наяву. Что я — настоящий.

А я и не против. Я просто наслаждаюсь тем, что она рядом. Ведь Тори... она — все, что я знал, и все, чего я когда-либо хотел.

Мне было достаточно просто быть с ней рядом. Достаточно тех украденных ночей, наполненных вырезанием тыкв, фильмами и бесконечными поцелуями. Любви — больше, чем я вообще имел право получить.

Но когда я увидел свет фар, падающий на Тори, когда понял, что вся ее мягкость и сама жизнь вот-вот будут уничтожены яростью и ненавистью, — мне даже не пришлось выбирать.

Это был инстинкт — такой же естественный, как любовь к ней.

И хотя одного волшебного месяца — чтобы узнать ее, полюбить и