Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

Я выхожу из тени с театральностью придурка, которым и являюсь. Её плечи напрягаются, затем расслабляются, когда она узнаёт меня. Я снова в маске — чёрной и обтекаемой, закрывающей всё от носа и выше. Мой рот открыт, что кажется тактической ошибкой, когда она продолжает смотреть на него так, словно вычисляет точное давление, необходимое, чтобы прикусить мою нижнюю губу.

Нет ничего, чего я хотел бы больше.

— Я не была уверена, что ты придёшь, — говорит она, её голос несётся по ветру.

— Я всегда выполняю свои обещания. Её губы приоткрываются — ровно настолько, чтобы я представил, каково это — чувствовать их, скользящими вниз по моей груди и обхватывающими мой член, пока я вхожу в её рот.

Господи, я — ходячее клише мужской развращённости. Что дальше? Отправлю неприличное фото и назову её «деткой»?

Прекрати. Думать. Об. Этом.

Я переминаюсь с ноги на ногу, но это движение никак не облегчает давление, нарастающее в брюках. Маска, которую я ношу, кажется удушающей — не потому, что закрывает лицо, а потому что закрывает недостаточно. Она видит мой рот. Мою линию подбородка. То, как сжимается горло, когда я сглатываю. Она наблюдает за мной слишком пристально, и это разрушает каждую крупицу оставшегося у меня самообладания.

— Симпатичная маска, — говорит она, её губы изгибаются в лёгкую улыбку. — Это для анонимности или для драматизма?

— Маска служит нескольким целям, — говорю я, наклоняя голову так, словно у меня всё под контролем, а не вычисляю, сколько шагов потребуется, чтобы прижать её к ближайшей стене. — Защита личности, драматический эффект и поддержание мистичности. — Я наклоняюсь ближе, понижая голос. — Некоторые вещи лучше оставлять воображению.

Я не говорю ей, как благодарен за эту скрытность. Как маска прячет покраснение моих щёк. Пусть думает, что под ней скрывается нечто опасное, а не неуклюжий сталкер, который выучил её расписание вплоть до предпочитаемых перерывов в туалете.

Она смеётся, и звук пролетает сквозь меня, словно пуля, нашедшая цель. Когда этот смех направлен на меня, из — за меня — это словно кто — то включил схему, о которой я и не подозревал.

— Ты странный, — говорит она, изучая меня, словно я экзотическое животное, которое только что совершило нечто увлекательное.

— В курсе, — сухо отвечаю я. — Это часть моего обаяния.

— Да, это так.

Она делает шаг ближе, каблуки её ботинок отчётливо стучат по бетону. Её движения выверены, продуманы, но не несут в себе угрозы. Скорее, она пробует воду — проверяет, насколько может приблизиться, прежде чем я брошусь прочь. Спойлер: я не брошусь прочь.

— Зачем ты захотел встретиться снова? — спрашивает она, склонив голову. — В твоём сообщении не было конкретики.

Потому что я не могу перестать наблюдать за тобой. Потому что я начинаю гадать, не ты ли единственный человек на этой проклятой планете, кто способен понять меня. Потому что я опасно близок к тому, чтобы нарушить каждое правило, которое когда — либо соблюдал, лишь бы ты оставалась на моей орбите.

— Ты расследуешь нечто интересное. Я расследую нечто интересное. Подумал, что можем обменяться мнениями, — говорю я так, словно не отслеживал её перемещения с одержимостью все эти недели. — У меня есть для тебя ещё кое — какая информация.

— Досье на Блэквелла, которое ты мне передал, было потрясающим, — Окли прислоняется к ограждению крыши с непринуждённой уверенностью. — Не то, что мог бы собрать любитель.

Я позволяю себе кивнуть в знак признания.

— У меня есть определённые навыки. В основном бесполезные, вроде запоминания числа «пи» до сотого знака или знания, сколько времени тебе требуется, чтобы дойти от своей квартиры до кофейни на Тримонт — стрит. Но иногда проскальзывает и нечто практичное.

— Например, убивать людей, избежавших правосудия?

Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.

Это ловушка. Должно быть. Никто не начинает такой разговор без скрытого мотива. Но Окли Новак не задаёт вопрос. Она констатирует факт — так, словно знает, что это правда.

Каким — то образом моё лицо остаётся совершенно неподвижным. Выражение не меняется, тело не напрягается, дыхание остаётся ровным. Внутри же одновременно воют все системы тревоги, что я когда — либо устанавливал.

Как она вообще может знать? Я был дотошен. Безупречен. Никаких связей, никаких шаблонов, никаких улик. Мы — призраки. Невидимы, не отслеживаемы. Мы «Бойцовский клуб» в мире убийств. Первое правило клуба — никто не говорит о клубе. Никогда.

Второе правило — не влюбляться в любопытных журналисток с тягой к самоубийству и ногами, от которых забываешь собственное имя.

Я смеюсь.

— Весьма серьёзное обвинение, — говорю я, делая голос лёгким, развлечённым. — Что дальше? Я тайный Супермен? Зубная фея? Тот, кто разрабатывает пластиковую упаковку, которую невозможно вскрыть без промышленных ножниц?

— Я знаю, что права.

— Я говорил тебе, что я не Галерейный Убийца, — говорю я.

Она подходит ближе — настолько, что я чувствую лёгкую сладость того, что она ела последним. Определённо те кислые жевательные червячки, что она держит в ящике стола, в третьем отделении справа. Те, что она заедает в стрессе, когда работает в сжатые сроки, сначала скручивая их пальцами, а затем откусывая им головы.

Не то чтобы я наблюдал за ней так пристально. Это было бы жутко. А я не маньяк. Я просто... ориентирован на детали.

— О, я тебе верю, — говорит она, и её голос опускается до чего — то среднего между шёпотом и вызовом. — Ты не Галерейный Убийца. Но ты никогда не говорил мне, что не убийца.

Я снова смеюсь, но звук этот — пустой. Смех человека, который только что осознал, что стоит на тонком льду в свинцовых ботинках.

— Интересная теория, мисс Новак. Я частный детектив. Я выслеживаю людей. Собираю информацию. — Я указываю на папку с делом Блэквелла. — Это то, чем я занимаюсь. Это, и, по — видимому, теперь экзистенциальные кризисы на крышах с красивыми журналистками, которые считают меня убийцей.

Она даже не моргает.

— Ты выслеживаешь людей, которые заслуживают наказания. А потом они исчезают.

Ночной воздух превращается в бетон в моих лёгких. Я не могу дышать. Она не задаёт вопросы — она констатирует факты с абсолютной уверенностью. Я никогда не чувствовал себя более обнажённым, а на мне, блин, маска.

— Большинство людей, — выдавливаю я, — побежали бы в противоположную сторону, если бы поверили в то, что ты говоришь.

— Я не большинство людей. — Она делает шаг ещё ближе, вторгаясь в тщательно выверенное