Развод. Временное перемирие - Лия Латте

Я подошла к комоду. Наклонилась.

Под ним, в пыли, лежал шприц.

— Не трогайте! — рявкнул один из полицейских, делая шаг ко мне.

— Я не трогаю, — мой голос был хриплым, чужим, как будто я не говорила несколько дней. Я указала дрожащим пальцем на шприц. — Вот. «Витамины». Которые они хотели мне вколоть силой. Пусть эксперты проверят, что там.

Семен Борисович подошел, надел резиновую перчатку и аккуратно, пинцетом, извлек шприц из-под комода. Поднял его на свет. Прозрачная жидкость качнулась внутри, безобидная на вид, но смертельная для моей свободы.

— Галоперидол? Аминазин? — спросил он, глядя на бледного Антонова, которого уже поднимали с колен. — Или что-то поинтереснее, из вашего «авторского» арсенала, чтобы превратить человека в овощ за пять минут?

Антонов молчал, трясясь как в лихорадке, его взгляд бегал по комнате, ища выхода, которого не было.

— Уводите, — скомандовал старший группы.

Кирилла потащили к выходу. В дверях он уперся плечом в косяк, сопротивляясь конвоирам, и обернулся. В последний раз.

— Ты никто без меня. Ты сдохнешь одна. Ты даже компанией управлять не умеешь. Ты все развалишь, дура.

— Уведи его! — крикнул Семен Борисович, теряя терпение.

Кирилла вытолкнули в коридор. Его шаги и голос затихли вдали.

В комнате стало тише. Оперативники описывали место происшествия, что-то фотографировали, переговаривались вполголоса. Вспышки фотоаппарата освещали разгромленную спальню.

Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на пустой дверной проем, и чувствовала, как земля под ногами начинает дрожать.

Глава 38

Дверной проем опустел.

Только что там была широкая спина Кирилла, его разорванная на плече рубашка, конвоиры, заламывающие ему руки… А теперь — пустота. Шум борьбы, шарканье ног и его отрывистые, лающие проклятия скатились вниз по лестнице, стали глуше, а затем и вовсе исчезли, сменившись тяжелым хлопком входной двери и звуком отъезжающей машины.

Его увезли.

В комнате мгновенно изменилась атмосфера. Исчезла истерика, исчез адреналин, исчез тот электрический заряд смертельной опасности. На их место пришла серая, пыльная, деловая рутина.

Я стояла посреди комнаты, все еще обхватив себя руками, и смотрела на то место, где только что был мой муж. Меня не отпускало. Мышцы были сведены судорогой. Мне казалось, что это какая-то ошибка, сбой в матрице, что он сейчас вернется, раскидает полицию, как кегли, и закончит то, что начал. Я физически чувствовала фантомную боль от иглы, которая так и не вошла в вену.

— Екатерина Алексеевна?

Я вздрогнула, моргнув. Передо мной стоял Семен Борисович. Он выглядел совершенно буднично, словно зашел проверить счетчики, а не предотвратил преступление. Он уже стянул латексные перчатки и теперь аккуратно укладывал пластиковый пакет со шприцем в боковой карман своего потертого портфеля.

— Вы меня слышите? — он щелкнул пальцами перед моим лицом, привлекая внимание. — Вам бы присесть. Вы белая, как эта стена.

— Да… — мой голос был похож на скрип несмазанной петли, горло саднило после крика. — Его точно увезли? Он не… он не сможет договориться? Прямо сейчас?

Семен Борисович криво усмехнулся, застегивая молнию на портфеле.

— Не сможет. Там сейчас такая каша заварится… Покушение, незаконное лишение свободы, да еще и группа лиц. Ближайшие двое суток он проведет в изоляторе, а потом суд изберет меру пресечения. С такими уликами его не выпустят. Не волнуйтесь.

Я кивнула, пытаясь переварить информацию. И тут мой расфокусированный взгляд зацепился за темный угол комнаты.

Бабушка.

В суматохе штурма, в этом вихре людей и событий, я про нее просто забыла. Мозг вычеркнул ее как несущественный элемент. Но она была здесь.

Она сидела в своем кресле-каталке, максимально вжавшись в стену, куда ее оттеснили бойцы спецназа, когда врывались в помещение. Маленькая, серая, в своем нарядном платье и жемчуге, который теперь смотрелся на ней нелепо и жутко, как украшение на мертвеце.

Она не плакала. Она не была в шоке, не хваталась за сердце. Она сидела прямо, вцепившись скрюченными пальцами в подлокотники, и смотрела на меня.

Я сделала шаг к ней. Ноги плохо слушались, колени подгибались, но я должна была это сделать. Я должна была посмотреть в глаза человеку, который меня вырастил.

— Зачем? — спросила я. Это был не крик, не обвинение, а просто выдох. — Просто скажи мне… зачем?

Она медленно подняла голову. Свет из окна упал на ее лицо, и я увидела, что оно искажено. Но не горем. Ее лицо, всегда казавшееся мне ликом доброй феи из сказки, сейчас напоминало маску, слепленную из чистого, концентрированного презрения.

— Дура, — выплюнула она. Это слово прозвучало отчетливо и сухо. — Какая же ты дура, Катька.

Я отшатнулась, словно меня ударили наотмашь. Я ждала оправданий, мольбы, слез — чего угодно, только не этого.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — ее голос окреп, стал визгливым и дребезжащим. — Ты уничтожила семью! Ты своими руками разрушила все, что мы берегли! Ты опозорила нас на весь город! Кирилл был единственным, кто мог все это удержать, кто мог закрыть все дыры! А ты…

— А я что? — я перебила ее, чувствуя, как внутри, сквозь оцепенение, начинает пробиваться горячая, темная волна ярости. — А я должна была позволить ему сделать из меня овощ? Я должна была стать слюнявой идиоткой, чтобы вы могли спокойно жить в моем доме и тратить мои деньги?

— Лучше быть тихой дурочкой при богатом и сильном муже, чем опозоренной одиночкой, которая пустила по ветру отцовское наследство! — прошипела она, и брызги слюны полетели с ее губ. — Мы спасали тебя от самой себя! От твоего упрямства, от твоей гордыни! Твой отец в гробу переворачивается, глядя на то, как ты сдаешь мужа полиции!

— Не смей, — тихо сказала я. Голос дрожал, но я заставила себя смотреть ей прямо в зрачки. — Не смей говорить об отце. Ты продала меня. Ты держала мою руку, сжимала ее своими пальцами, пока этот урод хотел вогнать мне в вену дрянь. Ты — не семья. Ты — чудовище.

Я увидела, как ее глаза расширились, но не от раскаяния, а от возмущения. Она открыла рот, чтобы вылить на меня новую порцию яда, но я больше не могла этого слушать.

Я резко повернулась к ней спиной. Мне стало физически невыносимо находиться с ней в одном кубическом метре пространства. Меня мутило.

— Уберите ее, — сказала я проходящему мимо полицейскому,