Жажда хаоса - Джилл Рамсовер

— Животные вчера ночью были активны, — весело говорю я, наблюдая, как Ренцо освобождает еще одного мертвого тетерева из ловушки.

— Похоже на то. Вот бы это происходило каждую ночь.

— Еще бы. Хотелось бы, чтобы у нас была приманка, чтобы заманить их, или способ предугадать, где они будут. Ловушки были установлены как-то иначе, чем прошлой ночью?

Прежде чем он успевает ответить, небо темнеет от туч.

Мой взгляд встречается с взглядом Ренцо.

— Думаешь будет буря?

С момента нашего прибытия у нас была относительно хорошая погода. Мне хочется верить, что непогода обойдет нас стороной, но что-то подсказывает, что наша удача закончилась, по крайней мере, в отношении погоды.

Ренцо смотрит на трех мертвых животных на земле.

— Думаю, именно это и произойдет, и эти ребята знали об этом.

— Они готовились, — продолжаю его мысль, чувствуя, как пульс все сильнее бьется в горле. — Я соберу ловушки, ты набери воды. Ты сможешь унести больше, чем я.

Он кивает.

— А после этого, думаю, нам стоит перенести нашу поленницу к стене хижины.

Мы расходимся, сегодня никто из нас не спорит.

Возможно, мы слишком остро реагируем. Просто не знаем, поэтому должны готовиться к худшему. Когда падает снег, а ветер становится сильнее, уверенность растет. Надвигается буря.

Гнев зимы поглощает раннее послеполуденное солнце, превращая день в неестественные сумерки. Я работаю как можно дольше, перенося наш запас дров ближе к хижине. Мне казалось, что у нас так много дров, но с угрозой снегопада начинаю сомневаться, не стоило ли нам запасти больше. Ренцо продолжает работать еще некоторое время после того, как ледяной холод загоняет меня внутрь.

Толстые стены хижины обычно хорошо удерживают тепло, но ветер, бушующий с такой неумолимой яростью, бросает вызов возможностям нашей печки. Я не знаю, откуда проникает холод, это не явный сквозняк, но он находит путь.

Когда Ренцо наконец заходит внутрь, я закутана в одеяло и сижу на полу у печки.

— Я повесил нашу добычу под навесом у двери. В такую погоду никто не рискнет украсть их. Так нам не придется раскапывать подземный холодильник, чтобы достать еду. — Он стряхивает снег с куртки и потирает руки. — Видимо, у подземного холодильника есть свои недостатки.

— Эй, ты справился. Это главное. — Мои зубы стучат, когда я говорю. В хижине не слишком холодно, но мне трудно согреться после того, как побыла на улице на ледяном ветре. Ренцо замечает мое состояние. Не спрашивая, он забирает у меня одеяло, сажает между своих ног так, чтобы его грудь прижалась к моей спине, и накрывает нас обоих одеялом.

— Тебе не обязательно это делать. Я согреюсь в конце концов. — Не знаю, зачем это говорю. Мне стоит позволить ему согреть меня, если он хочет, но отрицание слабости слишком глубоко сидит во мне. Это вторая натура — показывать силу.

Ренцо, должно быть, знает это, потому что игнорирует меня.

— Ты когда-нибудь ходила в походы?

— Хотелось бы думать, что я была бы хоть немного более искусной в этом выживальческом дерьме, если бы ходила.

— Я тоже. Я почти не бывал за пределами городов. Путешествовал, но в Чикаго, Лос-Анджелес и даже Рим. Никогда не думал поехать в национальный парк или что-то вроде того. Всегда казалось скучным, наверное.

Я фыркаю.

— Думаю, мы доказали, что эта теория ошибочна. Нет ничего скучного в попытках выжить.

Он не отвечает, и секунды тянутся долго. Должно быть, я научилась лучше его понимать, потому что у меня возникает четкое ощущение, что он хочет что-то сказать, но сдерживается.

— Что такое? — подталкиваю я его.

— Ты подумаешь, что я совсем ебанутый.

— Ты уже считаешь меня сумасшедшей. Так мы будем квиты. — Я слегка толкаю его плечом. Ветер все еще свистит вокруг нас, но я наконец согреваюсь. Трудно не согреться, когда твой личный обогреватель обнимает тебя.

— Никогда не думал, что скажу это, — продолжает он с колебанием, — но здесь больше, чем просто не скучно.

Я медленно оборачиваюсь к нему, широко раскрыв глаза.

— Хочешь сказать, что тебе нравится, что застрял в глуши?

Он гримасничает, прежде чем вскочить на ноги.

— Просто забудь, — бормочет он, срывая толстовку и майку одним движением, давая мне беспрепятственный вид на его татуированную спину, прежде чем снова надеть толстовку без майки. Я заворожена огромной татуировкой змеи, покрывающей большую часть спины. Мне приходится приложить усилия, чтобы вернуть внимание к разговору.

— Не будь таким. — Я снова закутываюсь в одеяло. — Ты просто удивил меня, вот и все.

Он садится на стул у стола, скрестив руки на груди.

— Я тоже этого не ожидал. Делать что-то вроде ловли ужина и рубки дров оказалось чертовски приятнее, чем я думал, вот и все.

— Я понимаю.

Его взгляд наконец встречается с моим, но он ничего не говорит, и я продолжаю: — Обеспечивать себя, не полагаясь на других, невероятно приятно. — Я не хочу напрямую указывать на сходство с моей ситуацией дома, потому что это не обо мне, но все же надеюсь, что он уловит намек.

— Я всегда считал своего отца могущественным человеком, потому что он командовал столькими людьми, и его решения имели далеко идущие последствия. Я понимаю, что в этом есть сила, но такая сила существует только с согласия других.

— Здесь нет других.

— Именно. И я начинаю понимать, что существует совершенно другая сила в самодостаточности. Сила в осознании того, что тебе не нужен никто другой, чтобы выжить. Меня привлекает эта простота. Здесь все так прямолинейно. Ешь. Спишь. Выживаешь.

Я изучаю его, но стоическое выражение лица остается непостижимым.

— Ты же не говоришь... что хочешь остаться здесь, правда?

— Нет, — отвечает сразу. — Определенно нет. Но это изменило мой взгляд на многие вещи. — Он начинает тасовать колоду карт, не уточняя.

Поскольку он, кажется, закончил с темой, я позволяю себе удовлетворить любопытство насчет его татуировок.

— А что значит змея?

— Это что-то вроде семейного символа. Не то чтобы мы наносили его на футболки или что-то в этом роде, но это символизирует нашу роль. Мы контролируем профсоюзы в городе. Рабочие — это чешуя змеи — маленькие и хрупкие по отдельности, но вместе они могут стать смертоносным зверем.

Интересно. Теперь понимаю, почему он никогда не задумывался о независимости.