Монстры вырезают троны - Аделин Хамфрис

Уэйлон прошёл и сел в кресло. Закинул ногу на ногу. Хищник на привале.

— Ну что, солнышко, — улыбнулся он непринуждённо, ледяно. — Выспалась?

Я не ответила. Один из охранников подтолкнул меня вперёд — я споткнулась.

Уэйлон поднялся и обошёл меня кругом, как мужчина, осматривающий товар. Пальцы коснулись синяка на руке. Я дёрнулась.

— Ц-ц. Снова перестарались, — пробормотал он. — Я потом с ними разберусь.

— Что у нас по расписанию, Уэйлон? — голос хрипел, но я держала его ровным. — Ещё один раунд «как будто приличные люди», прежде чем ты снова поиграешь со своей куклой?

Он мягко рассмеялся.

— С куклой я, конечно, ещё поиграю. Но я хочу кое-что показать. — Щёлкнул пальцами.

Человек закатил высокий металлический стенд, укрытый тканью. Я напряглась. Оружие? Цепи? Что похуже?

Уэйлон подошёл и сорвал покрывало.

Я моргнула.

Фотографии. Десятки. Распечатанные и приколотые. Снимки слежки за Рэйфом. За Нико. За Лаурой. И Кираном.

Меня скрутило изнутри.

— Видишь, — сказал Уэйлон негромко. — Вот чем занят сейчас твой муж. Охотится. Отчаянно. — Он наклонился ближе, с невыносимой ухмылкой. — И я хочу, чтобы ты видела, как выглядит король, когда теряет корону.

Я смотрела на снимки, сердце бухало. Рэйф в тёмном худи, с сигаретой в зубах. Такой уставший, что сердце трескалось. Нико у выхода из клуба; Лаура с телефоном в парижском переулке; Киран, выходящий из магазина.

— Ты их отслеживаешь.

— Разумеется, — легко улыбнулся Уэйлон. — Они думают, что приближаются. Но мы видим всё. И если подойдут слишком близко… начнётся грязь.

Я шагнула к нему несмотря на цепи, в голосе — яд.

— Если ты их тронешь, клянусь Богом…

Он схватил меня за горло, почти перекрыв воздух.

— Ты что сделаешь? — прошептал. — Умрёшь у меня на коврах? Я на это рассчитываю.

Я не моргала, хотела, чтобы он видел пламя в глазах. Сосредоточилась на дыхании.

Он отпустил, мягко хохотнул и кивнул охране.

— Отведите её в столовую. Я подойду.

Меня уволокли, пока Уэйлон наливал себе. Ещё один день в аду.

Дверь распахнулась со скрипом, от которого у меня похолодела кровь. Уэйлон стоял там, одна рука в кармане, другой он держал кожаный поводок, тянущийся от моих наручников. Цепи, поводки… всё, чтобы лишить меня человеческого.

В его глазах блеснуло обещание игры, в которую меня заставляли играть. Он повёл меня по коридору, которого я прежде не видела, мимо дверей, от которых воняло богатством и гнилью, и в комнату, что показалась холоднее бетонной камеры, где меня держали.

Там уже сидело с полдюжины мужчин — как волки в дорогих костюмах. В комнате пахло табаком, одеколоном и чем-то медным под всем этим. Люстра — безвкусная, золотая, как корона. Все они посмотрели на меня, когда меня втащили внутрь, и я ощутила это сразу.

Голод.

Не у всех — сексуальный. У кого-то — власть, собственничество, кайф от того, что наблюдают за красивой, гордой женщиной, которую ломают.

Уэйлон дёрнул поводок, и я споткнулась, упёрлась ладонями в край огромного стола.

— Смотрите, что я принёс, — его голос был гладким, почти скучающим. — Драгоценную королеву Рэйфа Вона.

Они засмеялись. Один захлопал. Другой закурил, глядя на мои голые ноги и синяки на запястьях. Кто-то сказал по-русски что-то такое, что остальные заржали громче.

Один усмехнулся:

— Держу пари, из неё игрушка — огонь.

— Ещё какая, — оскалился Уэйлон. — Вчера я впервые с ней поиграл.

— Тело у неё охуительное, — проворчал один, вращая бокал. — Продать собираешься или оставишь в коллекции? Я заплачу сколько скажешь за «круг».

Уэйлон улыбнулся, и меня передёрнуло.

— Она моя, — сказал он, подтягивая меня за кандалы ближе. — Не продаётся. Не на обмен. Это собственность, и в моём доме вы будете обращаться с ней как с собственностью.

Я дёрнулась, но он держал крепко.

— Слышишь, милая? — пробормотал он достаточно громко, чтобы всем было весело. — Ты принадлежишь мне. Ошейник и миленькое местечко у моих ног.

Кто-то откинулся и спросил.

— На команду лаять умеет?

У меня закипела кровь, но я промолчала. Я посмотрела каждому в глаза, бросая вызов — найдите во мне хоть тень покорности. Уэйлон заметил. Наклонился к самому уху, шёпотом, чтоб никто не слышал:

— Ты ненавидишь это. И правильно. Ненависть держит бодрой. Но рано или поздно даже ненависть угаснет. И я буду рядом, когда она исчезнет и ты сломаешься.

И он сделал это. Прямо у них на виду.

Рывком потянул поводок, заставил меня опуститься на колени у его кресла. Наручники впились в запястья, я пошатнулась. Ковёр царапал колени.

— Улыбнись господам, — холодно сказал он, проводя рукой по моим волосам, как будто я его комнатная собачка.

Я смотрела прямо перед собой. Отказываясь. В ярости.

— Дрессировки ей не хватает, — фыркнул кто-то.

— О, её дрессируют. Поверьте, — ухмыльнулся Уэйлон.

Челюсти я стиснула так, что на вкус пошла кровь. Щёки горели не от стыда — от слепой, тотальной ярости. Он хотел унижения. Поломки. Послушания. Пусть подавится. Я не склонюсь перед королём, если это не Рэйф.

Пальцы Уэйлона сжали поводок, резкий рывок — и он поставил меня на ноги.

Я поднялась медленно, сердце кувалдой, мышцы орали «вперёд». Но я не бросилась.

Он стряхнул с моего плеча несуществующую пылинку и повернулся к мужчинам:

— Как я и говорил, — голос у него был острый, приказной. — Нужна бдительность. Запах Вона уже в воздухе.

В комнате стихло.

Он облокотился на стол как командир, раздающий приказы, держал мой поводок как безделушку:

— Трое наших контактов в Париже вчера найдены мёртвыми. Ножевые. Руки связаны. Зубов нет.

Раздались ругательства на разных языках. Кто-то процедил:

— Чёртов Вон.

— Он её ищет, — подхватил другой, косясь на меня. — Ну естественно. Такая конфетка.

Я молчала, но в груди разгорелся новый, иной металл. Он прорубает кровавую тропу.

Мужчина рядом с Уэйлоном скривился.

— Не радуйся раньше времени, девка. Он до тебя не доберётся. Уэйлон вспорет его раньше, чем он подойдёт.

Я фыркнула:

— Вы, идиоты, понятия не имеете, с кем связались.

Повис ударный момент тишины, ровно настолько, чтобы все услышали треск огня в моём голосе.

Рука Уэйлона обхватила мою шею, другая сжала затылок:

— Что ты сказала?

— Я сказала, — прошипела я, — Рэйф перережет вас всех до единого. И я буду улыбаться, когда он это сделает.

Стол заскрежетал — он дёрнул поводок, вмазав меня животом в край.

— Не говори, пока я не разрешу, шлюха, — прорычал он, нависая, горячо и мерзко дыша в ухо. — И не смей при мне больше произносить его имя.

Остальные расхохотались низко, грязно; этот звук