Монстры вырезают троны - Аделин Хамфрис

Никто не произнёс ни слова.

Я поднялся медленно, задыхаясь, адреналин в ушах гудел, как второе сердце. Рубашка была в клочьях, кожа липла от крови. Я повернулся к ним, грудь вздымалась и опадала.

Лаура смотрела на меня так, будто не узнавала человека перед собой: глаза широко раскрыты, рот чуть приоткрыт, руки дрожат. Киран сжал оружие, пока держал лицо непроницаемым. Нико — отводил взгляд первым.

Я вытер рот тыльной стороной ладони и тихо рассмеялся. — Похоже, он ничего не знал, — пробормотал я.

Никто не засмеялся. Да и пофиг — внутри меня уже давно не было ничего живого.

Я молча переоделся. У ублюдка в шкафу висела куча дорогой одежды — рубашки, льняные пиджаки, всё по мерке. Я сорвал с себя грязную рубашку, вытер кровь его шелковыми простынями, надел простую чёрную футболку. Пусть он будет похоронен в том, что сам помог нажить.

Мы ушли, не произнеся ни слова. Лестница эхом отдавала нам под каблуками; снаружи город казался холоднее, чем было десять минут назад. Или это был просто я. Может, льдом пошли кости мои.

По дороге назад в отель дышалось тяжело. Киран вёл как сумасшедший, ненавидя задержки. Нико смотрел в окно, пальцы белели на ручке. Лаура сидела рядом со мной сзади — слишком близко, слишком тихо, будто боялась, что я снова сорвусь.

Она не понимала. Она не могла понять, что значит — знать, что Адела всё ещё у него. Всё ещё его.

Зубы мои скрипели, я уставился вперёд. Каждая кочка в дороге дрожала в суставах, словно провода, врезанные в нервы. Я разжимал пальцы — они ещё были слегка в крови, не удавалось оттереть.

Не могла вытеснить её из головы. Я представлял её избитой. Видел, как он трогает её. Слышал её крики, когда меня нет рядом.

Это выедало меня.

Я тонул в ярости, горечи и полном отчаянии — и всё, что оставалось, было резать, труп за трупом, пока не доберусь до неё.

И когда доберусь… когда верну её к себе?

Я всё сожгу.

Каждого сукина сына, кто помогал Уэйлону. Каждую руку, что прикрывала его. Каждую поставку, каждую дорогу, каждый патрон. Я сожгу землю, пока империя его не обратится в пепел, пока никто не осмелится шептать его имя. Они могут бежать. Прятаться за деньгами и заборами. Но я иду. Я уже умер на этом пути. Осталось лишь лезвие. Тёмная зверюга.

Когда мы въехали в отельный гараж, никто не двинулся. Киран первым выскочил. Нико следом. Лаура мягко коснулась моей руки, как будто боялась.

— Рэйф, — сказала она тихо. — Ты в порядке—

— Нет, — ответил я, вылезая. Я не был в порядке. Может, никогда уже и не буду.

Ванная в отеле была чрезмерно чиста: белая плитка, хром, стерильный свет. Я смотрел на отражение и не узнавал себя.

Рубашка Степана прилипала к груди, края липли кровью. От его одеколона тянуло сладкой дохлой дороговизной — он как гниль прилип ко мне.

Надо было смыть это.

Я вцепился в воротник и дернул. Ткань рвалась по шву, разлетаясь с хрустом. Дыхание рванулось короткими порывами; я едва слышал, как дверь скрипнула позади.

— Рэйф? — голос Лауры был тихий, осторожный, как будто ожидала, что я взорвусь.

Я не мог ответить. Всё ещё смотрел на порванную рубашку, пальцы дергались. Тело не решало — убивать или пасть. Я посмотрел на руки. Под ногтями ещё застывала кровь. Его кровь. Человека, которого я только что разорвал. Самое страшное — он не знал, где она.

Колени подкосились, я поймал себя о раковину, грудь рвалась.

Лаура вошла в комнату полностью. За ней — Киран. Нико тоже. Они стояли в проёме тихими тенями, без слов, будто ждали.

Чего? Чтобы скрутить меня? Отмыть человека, которым я стал?

Но Лаура сделала самое храброе, что я видел: закрыла дверь.

И заперла.

Голова моя резко повернулась к ней, дыхание застряло в горле. — Что ты делаешь? — прохрипел я.

— Ты срываешься, — шепнула она, сделав шаг ближе. — Ты распадаешься.

— Конечно, я чёртовски разваливаюсь, — голос треснул. — Она там. Её мучают, Лаура. Ты понимаешь?

Её лицо залилось сочувствием, но она молчала. Не стала обманывать.

— Я не могу дышать, — прошептал я, грудь шла волной. — Я не могу думать. Я вижу только её, и его, и то, что он может с ней делать— голос лопнул, я впился ногтями в край раковины, царапая плитку. — Я не был рядом.

— Но ты здесь, — мягко сказала она. — И ты делаешь всё, чтобы вернуть её.

Я не смог смотреть в её глаза. Они были голубыми, острыми, с чем-то слишком нежным для меня. Она приблизилась, словно к раненому зверю, и положила ладони по обе стороны моего лица.

Я дернулся сначала, потом приник. Её прикосновение было тёплым, устойчивым, настоящим.

— Ты любишь её больше всего на свете, — сказала она. — И это вернёт её домой.

Колени мои наконец сдали. Лаура поймала меня, когда я рухнул на пол, прижала голову к своему плечу. Я обмяк, обнял её, будто это было последнее на что я способен. Я заплакал — так, как не плакал с момента её похищения. И она не произнесла ни слова.

Она просто держала меня, пока душа моя истекала кровью.

Пар клубился вокруг, когда я выключил воду. Я стоял немного, ладони прижаты к прохладной плитке, слушал тишину, незнакомую теперь. Я привык кричать.

Кожа болела от трения. Кровь смылась, но ощущение её осталось. Грудь болела, рёбра стягивало. Я взял полотенце, вытерся и натянул тёмно-серые штаны и чёрную футболку, которая чуть прилипла к влажной коже. Руки дрожали, пока я прочёсывал мокрые волосы назад. В зеркале — красные края глаз, челюсть сжата, тёмные круги под глазами.

Лучше, чем было. Но ненамного.

Я вышел в коридор босиком, тихо, и подошёл к гостиной. Лаура свернулась в углу дивана, тёплый плед накрыл колени. Она глянула в мою сторону и подарила слабую улыбку — боже, она пыталась не смотреть на человека, который только что утонул в чьей-то крови.

Я ответил ей слабо. Это было всё, что у меня было. Я сел на другой конец дивана; подушки с тоской вздохнули подо мной. Мышцы болели, но я принял тяжесть — она как якорь, что ещё держит.

Солнце ушло за горизонт, последние полосы оранжевого синились. Тишина стала глубже, та, что тянет разум в пустоту. Нико вошёл с коробкой пиццы. Киран устроился в кресле, щёлкая костяшками.

— Ты норм? — спросил Нико, кинув