Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева

Пять часов до Твери. Пять часов до нотариуса, визит к которому может всё изменить.

Глава 27

Пятичасовая поездка далась непросто. Я пожалела, что в суете не догадалась захватить в дорогу книгу, чтобы скрасить время. Мой спутник почти сразу же уткнулся в свои записи и выныривал из них всего несколько раз: чтобы съесть купленный ещё на вокзале калач, сходить по нужде в уборную и пройтись по вагону, разминая уставшие от долгого сидения ноги.

Я бы тоже с удовольствием провела время с пользой, но из-за собственной непредусмотрительности оставалось только глазеть по сторонам и размышлять. Вагон освещали керосиновые лампы в металлических абажурах. Тусклый, золотисто-жёлтый свет бросал пятна на лица пассажиров, оставляя углы в полутьме. Нос резал характерный запах: маслянистый, тяжёлый, отдающий гарью. Я к нему не привыкла и потому морщилась, а вот Николай, кажется, даже не замечал.

Наконец, поезд замедлил ход, колёса застучали реже, и спустя пять часов за окнами мелькнула вывеска с крупной надписью «Тверь». Дым паровоза клубился так густо, что казалось, весь город спрятался за ним. Мы сошли на широкий перрон и прошли к зданию вокзала: ничем не примечательное, кирпичное и двухэтажное, с арочными окнами и большими часами.

У выхода толпились извозчики, плотными рядами стояли пролётки. Мужики в тулупах и шапках выкрикивали расценки и адреса, хватали ручки корзин и чемоданов, торопясь увезти пассажиров. Тут и там слышалась ругань, два извозчика подрались за особо «жирного» клиента, и его с радостью увёз третий.

Николай взял меня за локоть, словно опасался, что меня украдут. Я была ему благодарна: суета, крики, мельтешение лиц, лошадиное ржание и громыхание багажа сбивали с толку.

— Барыня, в город? Барин, до гостиницы? Дёшево довезу!

Субботин, словно ледокол, прорубил нам дорогу через толпу, не обращая внимания на навязчивые призывы, и выцепил мужика из тех, что стоял подальше, и вёл себя потише. Он довольно ловко сторговался, и мы устроились в крытом экипаже.

Открыв задвижку, я рассматривала город. Сперва встречались низкие деревянные домики и лавки, потом — купеческие двухэтажные кирпичные дома. По краям улиц шли деревянные настилы-тротуары; на фонарных столбах тускло шипели газовые лампы.

Чем ближе к Волге, тем влажнее и холоднее становился воздух: тянуло дёгтем с барж и сыростью. На другом берегу нас ожидала широкая чистая улица и аккуратные фасады домов. На ней мы и остановились. Осадив коня, извозчик сказал.

— Приехали, господа.

На кованном железном заборе висела латунная табличка с именем нотариуса, которое указал в письме господин Мейерс: Дмитрий Фёдорович Костомаров.

Каким же было моё удивление, когда оказалось, что нотариус принимал в доме, в котором жил! Как-то привыкла к тому, что в Москве и у стряпчего, и у князя Урусова были отдельные конторы, и ожидала подобного в Твери, но всё оказалось куда проще. И — с какой-то стороны — уютнее.

Нам открыла дверь женщина лет в пятидесяти. Тёмные волосы были уложены на затылке красивейшей короной, а посеребрённые сединой пряди только добавляли элегантности. Кутаясь в роскошный платок, она приветливо улыбнулась.

— Вы к Дмитрию Фёдоровичу? Проходите, присаживайтесь пока в приёмной, мы как раз закончили чаёвничать. Быть может, выпьете чашечку? Поди, из самой Москвы добирались? Аккурат двадцать минут назад поезд прибыл, — проницательно сказала хозяйка. — Меня Натальей Петровной зовут.

— Благодарим, мадам. Сперва хотелось бы обсудить дела, — к моему сожалению, Субботин не принял щедрое предложение.

Я бы от чая не отказалась, но было уже поздно...

Наталья Петровна кивнула, ещё раз улыбнулась нам и запахнула на груди цветастую шаль с огромными, алыми маками.

— Передам Дмитрию Фёдоровичу, что вы ожидаете.

Она величественно уплыла из приёмной, и я вдруг поняла, что больше всего она напоминает кустодиевскую купчиху. Такое же приятное, чуть круглое лицо, причёска, волосы...

Не прошло и двух минут, как к нам вышел невысокий, полноватый мужчина с залысинами примерно тех же лет, что и женщина.

— Вы ко мне? — спросил он, шагнув вперёд и протянув Субботину руку. — Наташенька сказала, гости из Москвы.

— Да, — подтвердил тот. — Мы насчёт завещания. В пользу Щербаковой Веры Дмитриевны.

— Батюшки мои! — нотариус даже подскочил от удивления. — А я уже и не чаял вас увидеть, моя дорогая! Думал, так и не смогу исполнить последнюю волю Марфы Матвеевны.

Я не имела ни малейшего понятия, кто такая Марфа Матвеевна, но не стала уточнять, решив, что всё узнаю чуть позже.

— Наташенька! — громко позвал Дмитрий Фёдорович. — Ставь самовар, это наследница Марфы приехала! Да вели подать к чаю те конфетки, что Илюша привёз из Парижа...

И дальше всё завертелось с такой скоростью, что я не успевала удивляться. Нам дали умыться и усадили за щедро накрытый стол, хозяйка наперебой стала предлагать отведать то одно блюдо, то другое, не забывала подливать из самовара кипятка. Украдкой я косилась на Субботина и видела у него такое же ошалевшее выражение на лице, как и у себя.

Оказалось, Марфа Матвеевна Стрешнева являлась известной во всей губернии меценаткой, а мать Веры Щербаковой, которую я никогда не видела и не знала, приходилась ей младшей сестрой! Она сбежала давным-давно из родительского дома, чтобы без их благословения выйти замуж за обедневшего купца — отца Веры. И её не простили: строгий батюшка отрёкся, запретил упоминать имя заблудшей дочери в своём присутствии, в общем, вычеркнул из жизни раз и навсегда. А Марфе оставил наследство лишь при условии, что та никогда не станет помогать сестре и её семье. Заставил поклясться чуть ли не на иконе.

И лишь незадолго уже до собственной смерти, серьёзно заболев, Марфа решилась справиться о судьбе младшей сестры, узнала, что ни её, ни супруга уже давно нет на белом свете, но осталась их дочь.

Вера Дмитриевна, в замужестве Щербакова.

Вот такая семейная драма, растянувшаяся почти на три поколения.

Итогом которой стало свалившееся на мою голову наследство.

Голова, кстати, кружилась. От количества сведений, которыми в меня буквально бросались гостеприимный нотариус и его жена.

— Именье весьма неплохое, особняк у нас в Твери, здесь недалеко, склады в Москве — каюсь, никогда прежде их не видал, тут уж не могу сказать. Ещё, само собой, денежные средства, счёт в Государственном банке, — обстоятельно перечислял Дмитрий Фёдорович, пока я ошалело хлопала ресница и пыталась в уме прикинуть стоимость имущества.

По самым скромным представлениям выходила она немаленькой.

На извозчиков