Обидный проигрыш - Дебора Феррайоло

Она медленно кивает, но вид у неё не слишком убежденный.

— Я знаю.

Не уверен, что это правда.

Она придвигается к краю кровати и встает, и в одно мгновение все мои благие намерения летят к чертям. Эти её трусики подчеркивают каждый сантиметр её длинных, подтянутых ног, её идеальную задницу, и внезапно мой член снова стоит по стойке смирно.

Лейла слегка оборачивается и бросает на меня взгляд, прекрасно осознавая каждую реакцию, которую она вызывает в моем теле.

— Я дико проголодалась. Могу я предложить тебе что-нибудь поесть?

Мои губы растягиваются в медленной, неосторожной улыбке.

Я голоден, но вовсе не по еде.

13 — Ночной звонок

Угол — действие, которое не противоречит правилам, но всё же включает в себя нечестную тактику.

Картер кривится.

— Майонез на хлеб?

Его темные волосы взъерошены, и мне нравится думать, что это моя заслуга. Я должна бы ненавидеть его за это. За то, как он меня отвлекает. За то, как одно его присутствие, кажется, способно пустить мой мозг под откос. За то, что — черт возьми — он слишком взрослый для меня.

— Майонез на хлеб, — подтверждаю я, скрестив руки на груди, будто бросая ему вызов.

Он качает головой, но всё равно берет банку и с неохотой начинает намазывать её на ломтики цельнозернового хлеба. Он — метр девяносто бывшего футболиста, с голым торсом, готовит тосты с сыром так, будто это самое обычное дело в мире. И проблема в том, что это начинает казаться нормальным. На нем только черные боксеры, которые слишком плотно облегают его атлетичное тело, подчеркивая каждую деталь, которую я не должна замечать.

Но я замечаю. Черт возьми, еще как замечаю.

— Почему я никогда не слышал об этой странной семейной традиции? — спрашивает он, опираясь на столешницу.

Мои глаза встречаются с его глазами, но затем соскальзывают вниз, проходя по линиям его рельефного пресса и V-образной линии, которая скрывается под резинкой боксеров.

Я спешу отвести взгляд и снова концентрируюсь на сковородке перед собой. Почти невыполнимая задача, когда мистер Резерфорд находится в моем поле зрения. Я проверяю сэндвич, который уже становится темно-коричневым и рискует подгореть, потому что Картер — это ходячее чертово искушение.

— Это не странно, это кулинарная наука, — говорю я, перекладывая тост на тарелку и кладя на сковороду второй, который тут же начинает шипеть. — Так он становится более хрустящим или что-то в этом роде. Не знаю, но моя мама всегда так делает. А с Карен Дэвенпорт не спорят.

Картер убежденно кивает:

— Это правда. Она потрясающий повар.

Вскоре мы начинаем есть в тишине. На втором сэндвиче он вздыхает.

— Ладно, ты права. Эти тосты с сыром — лучшие на планете, — признает он поражение.

Довольная улыбка сама собой расплывается на моих губах.

После еды мы устраиваемся на диване посмотреть серию «Люпена» на Netflix. Точнее, мы должны были её смотреть. Но к середине эпизода его рука как бы случайно оказывается у меня на плечах, мои ноги переплетаются с его ногами, и каким-то образом мы снова оказываемся в моей постели.

Мы целуемся как подростки, смеемся в перерывах между поцелуями, и каждую секунду я задаюсь вопросом, в какую же чертову ситуацию я вляпалась. Мои простыни пропитались его парфюмом, и я уже знаю, что буду вдыхать его еще несколько дней, пока он не исчезнет. И эта мысль не должна вызывать у меня такой спазм в животе.

Его грубые пальцы скользят по моим ребрам, доходят до бедер, движутся к центру моего тела. Его дыхание смешивается с моим, когда он наклоняет голову, чтобы поцеловать меня, но наш маленький пузырь близости лопается, когда мой телефон начинает орать на оглушительной громкости.

Мы резко отстраняемся друг от друга. Я заворачиваюсь в простыню, как в импровизированную броню, и вслепую пытаюсь нащупать мобильник, пока он не разбудил весь дом. В такой час это может быть только чрезвычайная ситуация. Может, очередное злоключение Ани, как в тот раз, когда она застряла в слишком узком платье, и нам пришлось разрезать его кухонными ножницами. Но когда я проверяю номер, оказывается, что всё гораздо хуже, чем я могла себе представить.

Я цепенею.

— Это Дориан.

Я морщусь, глядя на мигающий экран и прислоняясь к изголовью кровати. Дориан. Мой брат. Лучший друг человека, с которым я только что провела ночь. Холодок паники пробегает по спине. Неужели он знает, что я с Картером? Он звонит из-за этого?

Напряженное лицо Картера говорит мне, что у него те же мысли. Я глубоко вдыхаю, но это не помогает успокоиться. Мы в беде. В большой беде. Как он мог узнать?

Парализованная страхом, я отключаю звук. Конечно, если бы он увидел меня с Картером, он бы уже, скорее всего, вышибал мою дверь топором. Но всё равно странно, что он звонит в такое время. Что-то тут не так.

— Он никогда не звонит мне так поздно, — шепчу я. — Или так рано, если уж на то пошло, — я сдвигаюсь на край кровати, всё еще закутанная в простыню, и смотрю на дисплей, который продолжает мигать. — Я должна ответить.

Картер кивает.

— Я не пророню ни слова, — заявляет он и делает жест, будто застегивает рот на молнию.

Мы обмениваемся неуверенными взглядами, затем я принимаю вызов, стараясь не звучать как девушка, которая только что переспала с лучшим другом своего брата.

— Привет, — говорю я. Мой голос звучит тверже, чем я ожидала. — Что случилось?

— Лейла… — Дориан тяжело дышит на другом конце провода.

Мой желудок сжимается. Если этот звонок касается нас с Картером, он звучит куда более потрясенным, чем я предполагала. Картер подается вперед, упирается локтями в бедра и наблюдает за мной.

— Что такое? — спрашиваю я, сердце колотится в груди.

Картер хмурится и протягивает руку, чтобы поддержать меня.

— Это Холли… — Дориан продолжает тяжело дышать, и я уже знаю, что мне совсем не понравится то, что он сейчас скажет. — Мы в больнице. Возвращались домой, и в нас врезался какой-то пьяный придурок. Холли была за рулем.

Мир уходит из-под ног. Всё рушится.

— О боже, — я вскакиваю, простыня соскальзывает, пока я пытаюсь сохранить ясность ума. — Ты… ты в порядке?

— Я-то в порядке, но Холли ранена. Удар пришелся на сторону водителя. Холли сейчас с врачами, мне не разрешают её видеть. Ты можешь приехать сюда, пожалуйста?

Его голос надломлен. Он звучит скорее