Боги пустынь и южных морей - Эрли Моури

и заставил развести ее бедра шире. Эриса застыла в ожидании. Это унижение и затянувшаяся неизвестность начали мучить ее и одновременно дразнить. Вдруг она почувствовала его ладонь, сначала легшую на ее лобок, затем грубо сжавшую его, с волосиками и плотью, в которую вцепились его пальцы. Она зажмурилась от боли и отодвинулась.

– Не смей, сука, отползать! – он сильно шлепнул ее по ягодице. – Хочешь, чтобы я тебя в жопу трахнул?

– Нет! – госпожа Диорич открыла рот, чувствуя, как его палец буравит ее узкую дырочку.

– А куда хочешь? В рот? – аютанец пошевелил пальцам в ее тесно сжатой пещерке. – Пока я позволяю выбрать! Говори куда?!

– В рот, – тихо сказала арленсийка, понимая, что ей все равно придется подчиниться.

– Завтра у Фагира пососешь. А я спешу, – стражник вытащил палец из ее ануса и провел им между мокрых складок. – Ну-ка прогнись!

Эриса чуть прогнулась под нажимом его руки. И почувствовала толчок его члена. Его головка окунулась в ее влагу и тут же нашла вход. Он вошел одним резким ударом на всю глубину. Тело Эрисы судорожно дернулось и из груди вырвался хриплый вскрик. Это было неожиданно и очень больно. Потемнело в глазах, и вагина запульсировала жаркими волнами. Тюремщик двинулся в ней, вынимая член почти до конца и снова резко пронзая арленсийку, точно охотник копьем добычу.

«Только бы не кричать!», – промелькнуло в сознании госпожи Диорич. – «Я не доставлю ему такого удовольствия! И всем им не доставлю!», – она с горечью подумала, что за ее унижением сейчас наблюдает ни одна пара глаз.

– Дрянь! Скоро станешь у нас послушной! Ласковой потаскушкой! – ворчал страж, одной рукой сминая до боли ее грудь, пальцами другой, размазывая ее соки из щелочки по животу.

– Только не кончай туда! – прохрипела Эриса. – Пожалуйста!

Она подумала, что с большим бы удовольствием понесла бы от Сармерса, даже любого вауруху, чем от этого урода. Аютанец не ответил, из его груди вырвалось какое-то ворчание. Его пальцы нащупали мягкий бугорок клитора и начали потирать его, от чего по телу Эрисы начало подрагивать, по нему предательски разливалось тепло. Теперь удары крепкого члена стража, пронзавшие ее будто насквозь, становились не так болезненны и даже приятны. Стануэсса забыла о мучительной жажде и вопреки воле, начала реагировать на его игру нарастающим толчками желанием.

Повернув голову, сквозь приоткрытые глаза и пелену перед ними арленсийка различила, стоявшего у решетки Корманду, который одной рукой задрал желтые лохмотья, прикрывавшие его тело, другой ожесточенно дергал свой огромный жезл и рычал.

Удары тюремщика стали чаще и злее. Он резко выпрямился, решительно и грубо сжал ягодицы Эрисы вонзая в них скрюченные пальцы и огласил камеру победным воплем. Член его страшно забился, наполняя арленсийку огромными порциями густого семени. Еще с минуту он сжимал ее, подрагивая все реже и слабее. Затем вытащил усталый обмякший отросток и встал. Пренебрежительным толчком ноги он столкнул арленсийку на бок.

– До завтра, дрянь, – сказал он, поправляя одежду. – Вот твой ужин, хотя ты не заслужила.

Едва он покинул камеру и задвинул засов, Эриса приподнялась и на четвереньках подползла к бутылке с водой. Дрожащей рукой преподнесла ее ко рту и с жадностью припала к горлышку. Сделав несколько долгих глотков, оторвала бутылку ото рта и отдышалась. Если бы было чуть больше драгоценной влаги, госпожа Диорич немедленно смыла вязкую гадость, стекающую по ноге, но в эти минуты она понимала какую ценность имеет вода. Ведь путешествуя по пустыне всегда с достаточным запасом, ей не довелось это познать.

– Боги, за что!.. – шепотом простонала она. Неужели вы меня снова и снова наказываете за Кюрая?! Мысль о том, что она может забеременеть снова вернулась к ней так ярко и так больно, что хотелось царапать ногтями стену.

– Эй, Аресия, – позвал пират, ненамеренно исказив ее вымышленное имя. – Ты не сходи с ума. К этому лучше просто привыкнуть.

Госпоже Диорич не хотелось отвечать, даже смотреть в его сторону. Было лишь одно желание: спрятаться в самый темный угол и забыться там самым глубоким сном. Лучше сном, похожим на смерть. Тело по-прежнему трясло, словно ее охватил жестокий озноб, и находилась арленсийка не в жарком Аютане, в студеной пустоши где-нибудь за Норсисом, и полностью раздетая.

– Послушай меня, Аресия, – настаивал ее сосед-ярсомец. – Тебе только добра желаю. Знаю, как здесь трудно первые дни. Смирись. К этому придется привыкнуть и все равно как-то жить.

Она медленно повернула нему голову: он стоял, держась одной рукой за решетку, другой поправляя лохмотья, едва скрывавшие обмякший член. Видимо он тоже кончил, в жарких фантазиях обладая ей.

– Я – Аленсия, – напомнила Эриса, хотела сделать еще глоток воды, но решила повременить. – Говоришь, привыкнуть? Если бы тебя сейчас трахнули в задницу, ты бы привык сразу? – поинтересовалась она, взяв пучок соломы и стирая с ноги гадость, оставленную тюремщиком. – Или попросил бы несколько заходов для постепенного привыкания?

– Не дерзи, девка. Я, к счастью, не женщина. И говорю это лишь для твоей пользы, – отпустив решетку, он сел и с минуту молчал, поблескивая черными глазами. Потом добавил: – Ты мне симпатична. Вижу, ты не размазня. Хотя твое вранье про Горуму меня взбесило.

– Ах, взбесило. Откуда тогда я, по-твоему, его знаю? Он ярсомец, черная борода и черные как у тебя глаза, на правой ладони татуировка акулы, – описала стануэсса пирата из «Сытого Капитана». – Так?

– Ну так. Знать ты его, конечно, можешь. Видела в кабаке или порту – сюда он рискует заглядывать. Но не надо врать будто ты его порезала как глупого поросенка, – Корманду загремел цепями. Арленсийка, такая миленькая с виду, одновременно злила его и весьма привлекала.

– Считай, как тебе приятнее. Я перекушу и буду спать, – Эриса, привстав, взяла кусок черствого хлеба и принялась откусывать небольшие кусочки, долго разжевывая их, изредка запивая крошечными глотками воды. Она до сих пор подрагивала от произошедшего, и еда хотя бы как-то отвлекала от мучительных переживай тела и невыносимых мыслей.

Покончив с ужином, она собрала кучнее слому и легла так, чтобы видеть камеру соседа-пирата и на всякий случай решетчатую дверь в свою камеру. Хотя к чему ей было это? Если ночью придет какой-нибудь тюремщик и пожелает ее изнасиловать, то что она может противопоставить кроме