Измена. Забудь обо мне - Хелен Кир

в больных фантазиях где-то может подумать, что после всего приняла бы предложения бывшего мужа? Что он вообще тогда хорошего обо мне может думать.

— Нет. Но …

— Все. Я сказала, что одна. Мне никто не нужен. Как твоя Тата?

— Смешно, — сатанеет на глазах. — Как видишь ее тоже рядом нет.

— Но … — усмехаюсь.

Один-один. Вот так. Тем же оружием в ту же рану. Я тоже укусить могу, несмотря на уязвимое положение. Так что язык и мысли пусть держит при себе.

— С Таткой давно история закончена, Алён. Почти сразу.

— А что так? — с давно забытым чувством подначиваю.

— Непонятно, да? Не знаешь, что стало причиной?

— Угу. Все, Яр, хватит. Воспоминаний достаточно.

— А мне нет.

— А мне да!

Бешено сверлим друг друга, сейчас дыры пропорем. Вокруг нас полыхает, звенит и гудит. Еще немного и рванет. Давно забытое чувство наполняет, мы падаем в прошлое. А там жесть! Все единой картинкой неразрывной проносится перед глазами, оживляет так ясно, что хоть караул кричи.

Я снова никому и ничему не верю. Все слова в никуда. М-м-м! Как же они меня довели. Один маньяк дурацкий, который преследовал лишь одну цель, а другой предал и сбежал. Одна я дура наивная. Все суетилась, счастья искала, влюбилась и думала, что Гордей все же настоящий.

Самое ужасное, что я его и теперь … Ах, что ты будешь делать.

— Кто отец?

— Знаешь что! Не надо такие вопросы задавать.

— Кто отец?

— Граф, мать его, Калиостро! Доволен?

Сгребаю вещи и дергаю ручку на двери. Не успеваю отщелкнуть замок, как Гордей разъяренным змеем бросается и блокирует выход. Лицо искажается, я слышу скрип зубов и глухое рычание.

Подавив стон, возвращается в свое кресло и побледнев вжимается головой в фиксатор. На лбу выступают крупные капли пота.

Пугаюсь. Забываю о дурацкой ругани. Бледнею так сильно, что сама чувствую его боль. Боже … Да наплевать на разборки, не могу понять, что с Гордеем сейчас творится. Он белого цвета, даже синюшного, лицо искажено, губы серые.

— Ярик? Тебе больно?

— В бардачке герметичный шприц с лекарством, вколи в бедро.

Без слов лезу, тороплюсь как могу. Вскрываю упаковку, не думая вкалываю. Впрыскиваю лекарство. Гордей почти не дышит. Тревожно замолкаю, жду. Яра отпускает лишь минут через пятнадцать.

— Напугал? Прости.

— У тебя проблемы со здоровьем?

Молчит. Скрипит зубами и кусает губы в кровь. Осторожно дотрагиваюсь до пальцев, сжимаю, немо говорю, что мне надо знать. А сама молюсь, пусть скажет. Пожалуйста, пусть признается. Ведь мне не все равно!

— Теперь да.

36

Как бы не хотел сдержать боль, но она прорывается. Линь предупреждал. Спазм можно снять только в компклексе. А я забыл таблетки дома. Добраться сейчас без проблем до подъезда Алёны не выйдет.

Превозмогая боль, прошу.

— Я в порядке. Просто иногда бывает. Сейчас все отлично. Прости, что напугал. Есть просьба, нужно заехать ко мне ненадолго. Не против?

Давай же. Разреши мне. Пожалуйста!

Алёна мнется, хлопает ресничками. Беспомощно пожимает плечами. А я горю. Как шмаль последней пробы, тлею и пыхчу. Только не снаружи, внутри. Меня привычно скручивает в засохший крендель. Теперь каждый раз так. Отличие в том, что в кашу ощущений покореженность тела стремительно добавляется.

— Яр, я спешу. Мне нужно еще в одно место забежать.

— М-м.

— Ты можешь ехать, — торопливо добавляет. — Сама доберусь, здесь недалеко. Вот только, — поворачивается, пробирает внимательным взглядом на дне которого плещется тревога, — ты точно сам доберешься? Не больно?

Признаюсь не потому, что реально боль есть, мне очень хочется побыть с ней еще.

Окутала меня, опутала сетями невидимыми, да и видимыми тоже. Неоспоримая истина. Каждый раз теперь мне мало ее. Даст подышать немного и опять голодаю. Загибает судьба за ошибки, наказывает. И казалось бы, что проще сейчас расставить все точки.

— Больно. Без тебя не справлюсь.

— Что нужно сделать?

— Поехать со мной и помочь.

Вот так в лоб! Разложить все и пойти дальше. Желательно вместе.

— Да? Ладно …

— Если не трудно.

— Не трудно.

Задавать и ждать ответов больше не планирую. Завожу авто, сразу направляюсь домой. Всю дорогу едем молча. Я ничего не говорю, потому что боль усиливается, а Аленка сосредоточенно думает.

Когда у подъезда глушу мотор, она также сидит, устремив взгляд в даль.

Сгребаю с заднего сиденья мешки. Один из них рвется. На поверхность сыплется яркая детская одежда. И все бы нормально, но меня выносит от мягких вещичек. Никогда с таким не сталкивался, а сейчас ловлю шоковый триггер.

Розовые ползунки вгоняют в состояние потрясения. Трогаю ткань … Мягкая …

В чертовой мышце начинает нестерпимо трещать и щелкать.

— Оставь их, — просит Аленка, — мы же быстро вернемся.

— Хорошо.

Она спокойно идет вслед за мной. На подъеме подъездных ступеней вынужденно беру за руку, нужно помочь подняться. Ворую возможность прикосновения нагло и жадно. Запаковываю нежную ладошку в своей и уже больше не отпускаю до самых дверей.

— Оу, — выдыхает после того, как заходим, — тут все изменилось.

— Да.

Завожу ее сразу в кухню, по пути прикрывая дверь в комнату, где занимаюсь. Там нечего смотреть. Пахнет потом, отчаянной борьбой и частично безнадегой.

— Может что-то хочешь? — внимательно смотрю. — Проголодалась?

— Ты долго? — складывает руки на животе.

Она спокойна. Безмятежна и вроде бы как не нервничает, а меня противоположно кроет. Настолько, что частично о таблетках забываю. Ловлю себя на том, что сейчас больше всего хочу ее прижать к себе, обнять и хоть немного забыться.

— Нет. Дай мне минут двадцать.

— Да. Я подожду.

Ухожу в спальню. На тумбочке лежит мое лекарство. Оно всегда здесь. Распаковываю блистер, заглатываю положенную дозу, со стоном падаю на кровать. Нужно пять минут, чтобы подействовало.

Жду, когда отпустит. Немощным при Алёне появляться не хочу. Сквозь дробную пульсацию улавливаю легкие шаги, слышу тихий скрип дверей. Она зашла туда?

Не выждав время, морщась, поднимаюсь. Тихо выхожу из спальни. На пороге тренажерной стоит, смотрит на все приблуды, прикрыв ладошкой губы. Алёна меня не видит. Облокачиваюсь, смотрю что будет дальше.

Она проходит во внутрь, я следом. Алёнка настолько увлечена, что не замечает абсолютно ничего. Застываю у раскрытой двери, наблюдаю. Выводить ее оттуда смысла нет. Все равно все увидела.

Перебирает массу лекарств на столе. Трогает снимки спины. Пугается упаковок со шприцами. Бессильно взмахивает руками. А потом рассеянно смотрит на спортивные снаряды.

— Боже мой … Не может быть …

Шепчет, сжимая кулаки. Мне невыносимо смотреть, как она варится в соку жалости ко мне. Все что угодно,