Мой сломленный феникс - Анна Сергеевна Одувалова

— Плохо? — срывается шёпот с губ.

Он медленно качает головой.

— Нет. Совсем нет. Это было… настоящее. Сырое. — Он откидывается на спинку кресла, и его голос становится увереннее. — Большинство приходит сюда и пытается спеть как я. Или как кто-то ещё. Ты пела… как Мона. Только как ты. И это мне подходит…

Мы стоим друг напротив друга в полумраке, разделённые лишь несколькими шагами. Воздух гудит от тишины, ставшей вдруг слишком громкой.

— Я хочу попробовать кое-что ещё, — говорит он, останавливаясь передо мной. — Не их песню. Не мою. Нашу.

Я замираю, не понимая.

— Нашу?

— Дуэт, я ведь для него искал женский голос, — поясняет он. Его маска поворачивается к микрофону. — Для нового альбома. Недостающее звено. Я искал его… кажется, очень долго. Готова рискнуть?

Энджел резко разворачивается и направляется к пульту. Его движения отрывистые, напряжённые. Он несколько раз щёлкает по клавишам, и в студии раздаётся музыка — сырая, необработанная, но уже захватывающая дух. Мрачная, нисходящая басовая линия, ритмичный бит, напоминающий биение сердца, и поверх — пронзительная, одинокая гитарная партия.

— Это основа. — Его голос звучит из динамиков, снова обезличенный и собранный. — Я написал это пару месяцев назад. Он о… тенях, которые мы сами создаём. И о том, как в них можно спрятаться, а можно сжечь их светом. Но для этого нужны два голоса. Противостоящих. Дополняющих. Ведущих диалог.

Он перематывает композицию, и начинает звучать припев. Мелодия сложная, с резкими переходами и длинными, тянущимися нотами, требующими огромного дыхания и контроля.

— Мужскую партию я записал черновую. Твоя… она должна быть не ответом, а вызовом. Не эхом, а своим голосом. Хочешь попробовать?

Вопрос повисает в воздухе. Готова ли я? Это уже не исполнение чужого хита, а вторжение на его творческую территорию, соавторство. Я встречаюсь с ним взглядом, киваю и снова надеваю наушники.

Он даёт мне текст, написанный от руки неровным почерком. Строчки жёсткие, откровенные, почти болезненные. Они говорят о стенах, которые строят люди, о масках, которые прирастают к коже, о страхе быть настоящим и об ошибках прошлого.

Первый подход становится катастрофой. Я путаюсь в ритме, не попадаю в ноты, мой голос звучит слабо и неуверенно на фоне его мощного, обработанного вокала с черновой дорожки. Я чувствую себя растерянной и неуместной.

— Стоп, — раздаётся его голос. Он не звучит сердито, скорее сосредоточенно. — Ты борешься с музыкой. Не надо. Ты должна её чувствовать. Слушай бас. Дай ему вести тебя. И забудь про мой голос. Это не соревнование. Это диалог. Начни с шепота. С угрозы. Покажи, что ты боишься, но не сломлена.

Его слова срабатывают. Я закрываю глаза, отбрасываю технику и позволяю музыке проникнуть в меня. Второй подход получается другим. Мой голос, тихий и дрожащий в начале, набирает силу к припеву, становясь не криком, а холодным, острым лезвием. Я не пою слова — я их проживаю. Свой страх, своё упрямство, свою боль.

Энджел слушает, не двигаясь. Иногда он останавливает запись, даёт краткие, точные указания: «Здесь задержись на полтакта», «Эту фразу выдохни, а не спой», «В этом месте я хочу слышать презрение, а не печаль».

Мы работаем несколько часов. Время теряет смысл. Мир сужается до звуконепроницаемой комнаты, мерцающих мониторов и двух голосов, сплетающихся воедино в странном, болезненном и прекрасном танце. Я забываю о Нике, о его насмешках, о своём бунте. Я забываю, что Энджел — знаменитость, икона, человек в маске. В этот момент он просто партнёр. Соавтор. Единственный человек, который понимает язык моей души, выраженный в нотах.

Когда мы наконец делаем перерыв, я с изумлением обнаруживаю, что за окном стемнело. Город зажигает огни, и они призрачно отражаются в глянцевой поверхности пульта.

Я выхожу из студии. Тело гудит от усталости, но внутри всё поёт.

Энджел снимает наушники и поворачивается ко мне.

— Хорошая работа, — говорит он просто, но в этих двух словах — целый мир одобрения и уважения.

— Спасибо. — Мой голос срывается. Я прочищаю горло. — Это… невероятная музыка. И невероятный шанс, за который я тебе благодарна.

Он кивает, встаёт и потягивается. Майка задирается, обнажая полоску кожи на животе, и я отвожу взгляд, чувствуя, как кровь бросается к щекам.

— Уже поздно, — констатирует он. — Ты далеко живёшь?

— В спальном районе, — уклончиво отвечаю я. — Дорога долгая.

Он, помолчав, разглядывает меня.

— Останься здесь. В гостевой комнате есть диван. Всё чисто. Ты никому не помешаешь. Я бы отвёз тебя, но, прости, у меня дела.

Предложение звучит так неожиданно, что я фыркаю, пытаясь скрыть смущение под маской бравады.

— Спасибо, но я не думаю, что готова второй день подряд ходить в одной и той же одежде. Это уже даже не по-студенчески, а по-бомжовски.

Энджел замирает. Его поза меняется, становится более жёсткой. Он поворачивается и выходит из аппаратной, жестом предлагая мне следовать за собой в холл. Там он останавливается, и его голос звучит тихо, но с неожиданной сталью.

— Я не могу этого позволить.

— Чего? — не понимаю я.

— Чтобы ты ходила, как бомж. — Он говорит это без насмешки, констатируя факт. — Я позаботился об этом, одежду должны уже привезти. Базовый комплект, но хватит, чтобы переночевать и переодеться.

— Ты что, серьёзно? — шиплю я. — Это ещё зачем? Выпендриться? Показать, какой ты щедрый, пока я тут в своём дешёвом барахле щеголяю? Мне не нужны твои подачки!

Его пальцы сжимаются в кулаки. Видно, как напрягаются мышцы на его предплечьях.

— Как ты умудряешься всё выворачивать наизнанку!

— Я не просила покупать мне вещи!

— А меня не надо просить! — рычит он.

Ответить не успеваю, в дверь стучат.

Энджел резко открывает дверь. За ней стоит помощница с пакетом с логотипом известного бренда, о котором я в жизни только читала. Энджел берёт пакет, закрывает дверь прямо перед носом девушки и оборачивается ко мне. В глазах у него бушует пламя. Он раздражённо суёт пакет мне в руки. Затем из кармана джинсов вытаскивает несколько купюр и кладёт их на стол.

— Держи. Не хочешь ночевать тут, вызови такси!

— Я не нуждаюсь в твоей жалости! — выкрикиваю я, отступая, будто пакет обжигает мне пальцы.

— А я не жалею! — Он повышает голос, и я вздрагиваю. — Я пытаюсь проявить заботу, чёрт возьми! А